АРКТИКА - ЦЕХ ГОРЯЧИЙНа небольшом судне в Восточной Арктике плавает дорогой мне человек.
Слышала, что навигация этого года была особо трудная. Расскажите о ней подробнее.
А. ШУМИЛОВА.
ЛЕНИНГРАД.ВРЕМЯ хранит самое яркое, самое дорогое. И пусть потом летят годы, пусть мелькают события — все равно, если что-то глубоко запало в душу, время сбережет. Вот и эта арктическая дорога длиною в месяц, видно, так и останется со мной на всю жизнь. Почти каждый день оставил в памяти особую черту. Удивительное началось с первых шагов.
Еще несколько часов назад были березы в зелени лета, подмосковные электрички, полные жасмина, — и вот уже Арктика с низким небом, которое, кажется, можно достать рукой. Утром в порт Певек прорвался первый караван. Всего пять утра, а на причалах бурлила огромная толпа. Лица северян были счастливые, будто на кораблях этих прибывают их родные, с которыми не виделись многие годы.
Только капитан порта Серафим Константинович Гассе торжественно строг. Седой, в полной парадной форме, он удивительно напоминал гриновских капитанов с южных неведомых морей.
В те минуты для меня не было в мире ничего романтичнее, чем это тихое утро, уставшие корабли и седой капитан.
Для моряков даже самый северный порт — это тепло земли, это радость. Только для ледокольщиков она очень коротка. Такова уж их судьба. Приведут караван, а сами снова в море.
Вечером наш «Ленинград» покидал заполярный Певек. Далеко-далеко у мыса Сердце-Камень его ждали корабли.
Казалось, только что мы стояли на чистой зеленой воде, а сейчас вокруг ровные поля с голубыми пресными озерами. Корабль медленно забирается на льдину.
Постоит секунду-другую, будто в раздумье, и тяжело падает вниз. По белому полю сразу же разбегаются причудливые трещины.
Утром, говорят, хорошо все. А ведь и правда. Сегодня каюта полна солнца, будто оно совсем рядом. Даже ледокол идет необычно: лед не стучит, а тихо шелестит по щекам бортов, как шелестят в ветреный день ветки тополя. Выглядываю в иллюминатор: может, там действительно тополиные ветки? Нет. Только льды, облака и желтое солнце.
Наверху узнаю новости: у Берингова пролива взяли караван. Вытянулись корабли миль на восемь. День, а на мачтах мелькают прожектора: в Арктике туман может накрыть в любую минуту. Наверно, сверху огни кажутся нанизанными на одну нитку, как лампочки в новогодней гирлянде. Нитка очень часто рвется. То один, то другой корабль попадает в ледовые объятия океана и тоскливо зовет на помощь.
— Понял вас! Сейчас придем, — отвечает по радио наш капитан Вадим Иванович Абоносимов.
Медленно тянется караван вдоль берегов. За час одна миля. А впереди их сотни. Вспоминаются слова знаменитого норвежца Фритьофа Нансена: отправ-
ляясь в Арктику, загрузи трюмы своего корабля терпением и еще раз терпением.
Туман с каждой минутой плотней.
Вся проводка уже идет по локатору. На его зеленом поле трудно отличить огромные льды от кораблей. Ревут гудки то справа, то слева по борту. И за кормой в сплошном молоке вдруг мелькнет черная чайка. Здесь они действительно черные.
В Арктике, как ни странно, вообще мало белого. Красок столько, что их трудно сосчитать: вся радуга. И сам океан, который всюду называют синей страной, выглядит совсем иначе. Кругом темно-серые поля, будто льды лежали у большака на Украине, где нещадно пылят машины. Оказывается, это ветер тундры приносит с берега тысячи тонн земли.
После длинной дороги я понял: Арктика — это труд, огромный, земной. Труд во имя людей, живущих по северным берегам. Представьте себе: 800 тысяч тонн грузов привозят корабли на Чукотку. Путь им пробивают ледоколы. На Чукотке это понимают и ценят. Каждый приход корабля — здесь праздник. Только в нынешнюю навигацию праздники эти были очень редки. И во всем виноват Ледовитый. Такой тяжелой обстановки Арктика еще не знала. Огромные поля из Центрального бассейна упрямый норд-вест прижал к самым берегам, закрыл дорогу караванам. Толщина ледовых барьеров нередко десять — пятнадцать метров. И наверно, еще хорошо, что мы за час все-таки оставляем за кормой одну милю.
Радист срочно вызвал капитана. Радиограмма из штаба морских операций была предельна коротка: «У острова Айон получил тяжелое повреждение ледокол «Адмирал Лазарев». Срочно идите на помощь».
БРОСАЕМ караван и разворачиваемся на запад. Машина работает — полный вперед. Каждый час эфир приносит новые тревожные сообщения. Медленно угасает бесконечный северный день. Молчаливы берега, равнодушны льды. На сотни миль белая тишина. Но это только кажется. В Арктике сейчас неспокойно. В Арктике, не умолкая, стучит морзянка, готовы вылететь самолеты, синоптики тщательно следят за погодой, на всех корабельных картах штурманы уже высчитали расстояние до маленькой точки, где сейчас ждет помощи ледокол. На берегу и в море не уснут сегодня полярники.
Наш «Ленинград» идет, как курьерский. «Адмирал Лазарев» уже близко. Осталось миль шесть. Я смотрю на часы. 21.30. За какие-то полчаса стало темней. Это снег бьет в стекло. Августовский снег красит белым цветом палубу.
«Ленинград» гасит скорость. Тишина. После рева 26 тысяч «лошадей» ощущение такое, будто идем на веслах. Даже слышно, как плещет легкая волна. Наконец, прямо по курсу видна черная точка. Это он. Беру бинокль. У ледокола «Адмирал Лазарев» одни трубы торчат. Нос по самые клюзы в воде. И льдины плавают почти вровень с палубой. У нас на мостике моряки не верят своим глазам: в океане тонет линейный ледокол, с чьим именем связана молодость многих полярных капитанов. Ведь корабль уже с 1938 года рубит лед Арктики. И вот в нынешнюю навигацию победил Ледовитый.
Впереди корабля неожиданно выросли две огромные льдины. Ночью, да еще в тумане увидеть их почти невозможно. Первый удар корабль выдержал. Но вторая льдина, как огромной пилой, полоснула по днищу. И сразу в кочегарки, бункера хлынули тонны воды. Это случилось в половине четвертого ночи. Вода выдавливала железные переборки, заливала все новые отсеки. Капитан принял единственно верное решение: вести корабль на мелководье. Через четыре часа ледокол «Адмирал Лазарев» сел на грунт. От палубы до воды оставалось двадцать сантиметров.
Подходим совсем близко. Работает радио. С борта «Адмирала Лазарева» говорит капитан-наставник Николай Федорович Инюшкин.
— Затоплены первая, вторая, третья кочегарки. Вода поступает в четвертую. Затоплены кают-компания, все носовые помещения. Команда борется.
Это все. А лед уже готов перебраться через борт. Смотрю в бинокль: туман. Чуть видны пять огней на мостике ледокола. Тишина. Чайки равнодушно летают вокруг.
На нашем «Ленинграде» готов к вылету вертолет. Вон и пилот Володя Громов в своей неизменной лыжной шапочке. Сейчас от его искусства зависит многое. Удастся ли посадить машину на «Лазарев»? Видимости почти никакой.
Вертолет, шаря прожектором по льдинам, уходит в туман. Все волнуются и ждут. С Володей улетел молодой инженер Юрий Кудрявцев, корабельный доктор. Он часто не знает, где будет ужинать. Помню, в Певеке я уже договорился с ним о встрече.
— Хорошо. Готовь кофе. Вечером приду. У тебя какая каюта?
Но вечером голос «доктора» я слышал по радио за сотни миль.
А сейчас Володя улетел на «Лазарев». Сойдет на палубу, и через пять минут будет уже знать многое. Подумает и отдаст приказ. И сразу уйдут в океан водолазы. Это уже за ними вернулся вертолет.
НА КОРАБЛЕ все напоминает о недавней борьбе с океаном. Еще стучат красные насосы, еще валяются мешки с цементом, видно, готовили пластырь на пробоину. Но уже торопятся девушки-уборщицы, собирая разбросанные вещи, и пекарь месит тесто для нового хлеба. Только корабельный котенок спит на диване, словно ничего не случилось.
Единственную кочегарку, которую отстояли моряки, мне показывал старший механик Всеволод Владимирович Бонишко. Седой, высокий и крепкий старик. В Арктике плавает лет тридцать. Говорит солидно:
— Из третьей кочегарки выбирались уже вплавь. Четвертую не могли отдать. Тогда бы остановилась машина, затихли насосы. Люди всю ночь работали у котлов по пояс в холодной воде. Пришлось и самому тряхнуть стариной, покидать уголек, — улыбается Всеволод Владимирович.
... В вахтенном журнале ледокола «Ленинград» на всю жизнь корабля останется запись: «16.45. Взяли после аварии на буксир ледокол «Адмирал Лазарев». Курс — порт Певек».
Вечером перед входом в бухту прощаемся. Отдаем буксир. Спасенный «Адмирал Лазарев», разбрасывая шлейф дыма, сам идет к причалу.
А на самом краешке мыса Шелагский горит новая заря. Она зовет на восток.
Приметы осени все-таки бывают разные. Под Москвой это багрянец лесов, а в Арктике — последний караван. Из порта Провидения он ушел в высокие широты. И повел его «Адмирал Лазарев».
Ю. ТЕПЛЯКОВ,
спец. корр. «Известий».
ВОСТОЧНАЯ АРКТИКА—МОСКВА.
Фото автора.