НА СТЫКЕ АЗИИ И АФРИКИ„Литке" в АденеВечером, а также к ночи,
Плавать в море трудно очень —
Все покрыто скалами...
В. Маяковский.
«Все», разумеется, не покрыто скалами. Это поэтическая вольность. Но все же «плавать в море трудно очень». История мореплавания знает достаточное число трагических событий на море. Как и во всех, впрочем, областях, человек жизнью оплачивал доставшиеся ему познания. И сотни лет непрерывных и нечеловеческих усилий, предприимчивости, великолепного мужества, отчаянной храбрости и мудрого расчета сделали морские путешествия почти безопасными. Романтика эпохи парусного флэта понемногу отходит в былое, хотя и сейчас еще во всем мире бороздят воды грех-мачтовые фелюги, изящные бригантины, коравеллы, напоминающие детство, полное образами, навеянными талантливым вымыслом капитана Мариэтта, Жюль-Верна и Купера.
Американцы и сейчас строят парусный флот. Но он предназначен для специальных целей, он курсирует по вполне изученному маршруту, и изученные ветры, точные как часы, будут в определенное время года гнать парусные караваны чуть ли не по расписанию.
Если выключить Арктику и Антарктику — все почти изучено, вымерено, подсчитано. Изучены ветры, магнитные склонения. На точных картах, в самых разнообразных масштабах, нанесены самые ничтожные узкости, точно указаны глубины, все береговые признаки, по которым может «определиться» моряк. В помощь картам служат превосходные лоции — толстые, тщательно изданные книги, обстоятельно излагающие характер берегов, описывающие города, маяки, мысы, лагуны... Нынешний моряк — так же, как инженер, техник, агроном — производственник. Искусство кораблевождения сводится к точным познаниям совершенно точных наук. Как и во всяком деле тут требуется опыт, способность ориентировки, чутье, но больше всего знание... тригонометрии.
Но мы подчас ухищряемся усложнить и самую простую задачу. Сотрудник или, быть может, курьер представительства Совторгфлота в Константинополе умудрился отправить заготовленный для «Литке» комплект карт в Одессу, в тот момент, когда пароход вышел из Севастополя. И мы плыли почти без карт, в каждом порту разыскивая разрозненные карты до следующего порта.
И неудивительно, что известные опасения возникали перед тем, как войти в каждое «узкое» место. И никому не поверяя своих тревог, мы вздыхали свободно, когда узкость оставалась позади.
Так было и в Баб-Эль-Мандебском проливе. Безветрянную, абсолютно штилевую погоду сменил порывистый ветер, резко и энергично трепавший тенты. В вечернем жгучем озарении проплыл Перим, небольшой городок на небольшом островке, выжженном солнцем и безводьем. Убирая тенты, были уверены, что это океан дает знать о себе и опасались шторма — неприятного вообще, и сугубо неприятного в узком проливе. Но утро оказалось обычным. Свеже-вымытое, точно выкупавшееся в океане солнце, всходило на безоблачном и безукоризненно синем небе, освещая совершенно зеленое море. Приближавшиеся берега медленно меняли краски — издали лиловые, они, подплывая, приобретали более натуральную окраску: синие, желтые, совсем красные скалы, горы и холмы, по форме явно напоминающие вулканы, образовывали причудливую и очень декоративную панораму.
У самого моря показались первые маленькие домишки, лепившиеся у скал. Через несколько минут за поворотом выплыл длинный ряд домиков, неведомо как расположившихся у подножья высоких и совершенно голых скал. Домики — как бы картонные — белые с черной каймой. Чуть повыше гнездится причудливое здание радиостанции; несколько белых вилл, как осиные гнезда, высятся на холмиках.
Это — Аден, английский порт и крепость.
Аден главенствует над входом в Красное море в еще большей степени, чем Порт-Саид, который почти открыт и мало защищен с моря.
Аден потерял сейчас то значение, которое он имел до основания военной базы в Сингапуре, но он все еще является «ключом» к Индии и Восточной Африке,
Аден почти неприступен. Великолепная закрытая бухта — прекрасное убежище для любого, самого значительного флота. Высокие скалы дают возможность соорудить неприступную крепость. И виденная вами четырехпушечная батарея — одна из немногих, сооруженных англичанами — в состоянии отразить целый неприятельский флот.
Араб-грузчик очень просто и очень четко выразил сумму соотношений между англичанами и туземцами:
— Англичан в Адене три тысячи, цветных пятьдесят тысяч. Во всей Аравин нас три миллиона. Но у англичан есть ружья, пушки и очень большие пароходы. На больших пароходах много пушек. Что же мы можем сделать?
Англичане явно преувеличивают значение антибританской агитации: в ней явно нет нужды, поскольку речь идет об арабах, по крайней мере. Самый, кажется, забитый араб-грузчик предельно ненавидит англичан — жгучей ненавистью. И эта ненависть органичнее и глубже, чем мы думаем: она сквозит в каждом слове и взгляде араба. Впрочем, смешными кажутся все ухищрения английской полиции оградить свои колонии от агитации. Никакая полиция не в состоянии воспрепятствовать высадить на любом аравийском или африканском берегу Красного моря хотя бы целый отряд агитаторов. Но это не мешало египетским полицейским офицерам в Суэце держать нас целых два часа вследствие того, что налицо оказалось не девяносто, а восемьдесят девять человек команды: кастрюльник, забившись куда-то под шлюпку, спал сном невинности, не подозревая, что он является причиной целого переполоха. Впрочем полицейским нужен был не отсутствовавший кастрюльник, им нужна была взятка. Но взятки им не хотели дать. И не дали...
Ни в одном порту «Литке» не представлял собою такого экзотического зрелища, как в Адене. Аден — своеобразный Левант, Левант азиатскоафриканский. Как в Галате, здесь «смесь языков и наречий», смесь еще более пестрая, пожалуй, чем в Константинополе, — но с одной существенной разницей. В Константинополе, точнее в Галате, из десяти встречных — восемь европейцев разных национальностей и два азиата. Здесь из десяти человек шесть африканцев и четыре азиата. Негры из Судана, высокие, крепкие; маленькие негры неизвестных нам племен, с первобытными украшениями в виде кольца, продетого через ухо или нос; великолепные сомалийцы, тонкие и изящные как женщины, с необычайно длинными руками и ногами и оливковым цветом кожи; абиссинцы — различных племен — и много других. Азия представлена арабами — из Йемена, из Ассира, из Геджаса, индусами и даже китайцами.
Арабы и китайцы — всюду. И всюду арабы грузчики — от Порт-Саида до Суматры включительно. Опи нанимаются, — вернее, продаются, — целыми артелями, гонимые бесконечной и непроходимой нуждой. Китайцы — грузчики в Японии, во всех отсталых портах — торговцы. В Адене торговцы, главным образом, сомалийцы. Еще не осел желтый ил, поднятый якорями «Литке», к нам устремились десятки лодчонок: рыбаки и торговцы. Рыбаки принесли великолепных, совершенно непомерней величины, омаров, почти фантастической окраски, каких-то рыб, похожих па громадных щук и других — зеленых, из породы тунцов.
Рыбаки в чалмах и юбках, иногда вместо юбки — повязка, похожая на трусики: больше на них ничего нет. Торговцы тоже босые, в юбках — свернутый кусок полосатой хлопчато-бумажной
материн — и в рубашках, поверх которых надеты жилеты. И — тоже в чалмах. Они привезли консервированные ананасы из Сингапура, тельники «Made in Iapan», японские же веера, коврики фабричной, конечно, работы, дамские платья из искусственного шелка, которых, разумеется, никто не покупал, бананы с Суматры, колониальные шляпы, совершенно белые апельсины, маленькие, с голубиное яйцо, горькие лимоны. И, разумеется, больше всего сигаретт, папирос, табаку, сигар, — понятно, английского производства. И лимонад — три пенса бутылка — прекрасно укупоренный и очень вкусный — вероятно также импортный — в Адене вода стоит чуть не дороже — 18 шиллингов тонна, и лед — целых 9 фунтов (90 руб.).
Если в Константинополе можно было говорить по-русски, то здесь положение обстояло значительно сложнее. Вообще с языками на «Литке» дело обстояло печально. Из девяноста человек только один — капитан — говорит по-английски, один журналист — по-немецки и другой чуть-чуть по-английски. И все. В Порт-Саиде на этой почве произошел инцидент, в результате которого наш доктор надолго стал объектом незлобивых, правда, шуток. Когда пришел карантинный врач, оy обратился на четырех языках к нашему принарядившемуся доктору, человеку почтенного возраста, сделавшему кругосветное путешествие:
— Do Yuo speak english?
— Нон, месье...
— Parlez vous francais?
— Нон, месье...
— Sprechen sie deutsch?
Ответ тот же.
Англичанин медленно свирепел:
— Parlato italiano?
— Нон, месье...
И вот кто-то пустил слух, что англичанин еще спросил: «А по-русски вы говорите»? И растерявшийся доктор второпях ответил: «Нон, месье».
Как это ни странно, матросы великолепно объяснялись с неграми, и с арабами, и с сомалийцами. Впрочем, коммерческий разговор был несложен: «он шиллинг», «ту шиллинг», «фри шиллинг», а для дальнейшего служили пальцы с прибавлением опять того же слова «шиллинг». Изредка употреблялся еще «он паун» — один фунт. И как отметил в свое время еще Гончаров, русский матрос почему-то знает слово «овач» — «что стоит? », как — неизвестно откуда — знали мы, что «сколько стоит» по-японски будет «икуро». Впрочем, японцы не очень понимали это слово; вероятно, оно произносится несколько иначе.
При всем том, вечером, когда спадал нестерпимый зной, во всех уголках парохода происходили длинные и обстоятельные беседы между матросами и нашими гостями — грузчиками. Друг друга понимали великолепно, хотя разговор велся на сложнейшие политико-экономические темы. Араб говорил: «Инглиш» и летал выразительный явно кровожадный жест, потом тыкал матроса пальцем и добавлял: «Рюс, о!». На лице его разливалась достаточно блаженная и понятная улыбка. Было еще много понятного и очень таинственного для арабов: красное знамя и бюст Ленина в красном уголке. К бюсту подходили осторожно, даже робко и спрашивали: «Лени?».
С торговцами «задушевных» разговоров не вели. Они оказались величайшими бестиями и жуликами и всячески норовили обмануть и обсчитать моряков. Сделать это было нетрудно. «Сиксленс» (6 пенсов — 25 копеек) легко сходил за шиллинг, местные грошевые «ану» за английские пенсы и шиллинги. Нелепая и непривычная система — фунт равен двадцати шиллингам, шиллинг — двенадцати пенсам — сбивала со счета многих кочегаров. Этим пользовались торговцы.
На полубаке грузили уголь. Работали чрезвычайно толково, по своеобразному конвейеру. Среди грузчиков необычайно много почти детей; грузчиков-детей мы больше нигде не видели. Утверждают, что в городе можно еще купить негритенка. Правда, с обязательством отпустить по совершеннолетии. Верно ли это, трудно оказать, но бесспорно, что в Судане торговля живым товаром существует и по сие время...
В. МЛЕЧИН.
