РАСПЛАВЛЕННЫЕ ДНИ
НА „ЛИДТКЕ" В КРАСНОМ МОРЕ
Горячая капля пота стекает с затылка, медленно остывая течет вдоль спины и холодной, склизкой мокрицей застревает у поясницы, поджидая следующую. И в пять—десять минут чистая роба превращается в грязные лохмотья, а крепкий, мускулистый человек — в вялый студень. И тогда, шатающейся походкой, держась за перила, человек выбирается из кочегарки на корму, полусознательными движениями идет к висящим ведрам, грязной и лоснящейся от масла и угольной пыли рукой черпает из ведра теплую, безвкусную воду и пьет ее кружку за кружкой, пять—шесть кружек, тщетно пытаясь остудить жар сгорающего тела. Другой, уже испытавший вкус тепловатой водицы, бросается на палубу, цепляясь руками за доски. На палубе остается силуэт человека, разрисованный странным материалом: человеческим, вернее нечеловеческим, трудовым потом, размешанным угольной пылью.
Это тропики.
Это Красное море, это сорок четыре - пятьдесят градусов в кочегарке и семьдесят — на решетках в машине...
Все горит. Закат, расплавленный и жаркий, пылает багрянцем, непривычным обилием пурпура и оранжа. Дни затянуты жаркой мглой, расплавляющей тело и мозг. Тенты не спасают от жары, нависшей на всех тяжелым непереносимым покрывалом. Сквозь тенты контрабандой прокрадывается солнце, и по палубе, раскаленной до-нельзя, расплываются лужи горячей смолы. Вентиляторы нагнетают горячий воздух, который только раздражает и обессиливает.
В такие дни стихают обычно веселые разговоры на корме, острословы жухнут и никнут, жизнь на судне течет вяло и томительно. Угасает даже исконное недружелюбие между «духами» и «рогачами», между машинной и палубной командой, между кочегарами и матросами, недружелюбие, сохранившееся по сие время даже на советском судне и являющееся поводом для постоянных препирательств, острых словечек и излишне крепких выражений,
В часы, свободные от вахты, — единственное развлечение — смотреть на бесчисленные стаи летучих рыб, каждую минуту, — распуганные пароходом дли крупным хищником, — взлетающие высоко над морем, блестя голубой и серебряной чешуей. Изредка вынырнет дельфин, смешно кувыркнется или, как бы состязаясь в плаванья с пароходом, пять-десять минут плывет у самого борта, обогнет несколько раз пароход, чтобы вновь исчезнуть. Время от времени покажется впереди микроскопическое облачко. Опытный взгляд сразу узнает «встречника», облачко вырастет в черный, вздымающийся прямо к небу столб дыма. Понемногу вырастает и пароход. В огромном большинстве это «купцы»: они проходят, как незнакомые, не кланяясь. Странная и малопонятная традиция: «купцы» не салютуют друг другу. А именно в море во время длительного плавания так ценен человеческий привет. Но желанные три буквы «ФГМ» — «Желаем Счастливого Плавания» — не появляются на флагштоке. Матросы, уже бывавшие в дальних плаваниях — а их, к сожалению, весьма немного на «Литке» — быстро определяют национальность парохода. Больше всего попадается англичан, много французов и неожиданно много японцев. Американских пароходов сравнительно мало: чувствуется, что мы плывем по центральному нерву Британской Империи. И берега, часто выступающие то справа, то слева, знаем мы — лоскутья этой громоздкой империи, лоскутья с кровью вырванные из чужеродного тела. Справа берега Судана, слева Геджас, бывший недавним поприщем плодотворной деятельности «динамитного короля», — пресловутого полковника Лоуренса, знакомого нам по похождениям своим в Афганистане...
Часто, совсем близко подплывают берега: высокие, коричневые, справа Африки и желтые слева — Аравии. Тогда единственная пара биноклей, имеющаяся на пароходе, вырывается из рук друг друга. Но смотреть не на что, берег пустынный, раскаленный, желтый или коричневый, ни травинки, ни деревца — последнюю зелень мы оставили далеко — в Суэтце, сливающемся с великолепной пальмовой рощей. Одинокой чайкой мелькнет рыбачий парусник и исчезнет.
Два раза залетала далекая знакомая гостья, отбившаяся от стаи ласточка, обессиленная уселась на рею. Она легко далась в руки увидевшего ее кочегара. И тогда весь состав экипажа, как дети, бежали смотреть на знакомую гостью. Ей были рады как земляку, найденному на далекой чужбине. Обрадовались даже другой гостье, напомнившей об ужасе, который охватывает согни тысяч и миллионы людей при виде этого маленького и на вид столь невинного хищника — одинокая саранча попала в чью-то каюту. Ее торжественно передали «нашим ученым» — так называли трех молодых научных сотрудников Морского Пловучего Института, участвовавших в экспедиции.
Ласточка прилетела 1 мая. Говорили, что она принесла нам первомайский привет. В этот день, расплавленный, как и все дня, в ореховом салоне, служившем «красным уголком», состоялось первомайское собрание, вероятно, единственное в этих широтах легальное рабочее собрание с таким количеством участников. Собрание имело достаточно экзотический вид, 60—70 человек в одних трусах. На некоторых трусы экономно заменялись полотенцами. Другие употребляли полотенца в тех же целях, в каких употребляли по преданию московские купцы во время чаепития. Только один кочегар-остряк, торжественности для, повязался галстуком. Больше на нем, к сожалению, ничего не было.
Но, отвлекаясь от своеобразия обстановки, сейчас уже можно сказать, что докладчик, а приори, утверждавший, что «в этот день там, далеко на западе, будет литься рабочая кровь», оказался, к несчастью, — прав.
Непереносимо жаркие дни сменялись такими же ночами. Ночь не приносила ни прохлады, ни отдыха. Спать в каютах было равносильно попытке улечься отдыхать на решетках машинного отделения. Люди тщетно ловили ночную прохладу на спардеке, на баке. Голые тела их светлыми бликами были разбросаны по всему пароходу. Атмосфера, насыщенная электричеством, угнетала. Прекрасные зарницы, невиданные на севере, не разряжали тягости тяжелого воздуха. И на пароходе не было большей радости, когда показались огни Мокко: скоро конец Красного моря, скоро океан, муссоны — стало быть, прохлада...
В. МЛЕЧИН.
