Новиков Л.А., Тараданкин А.К. Сказание о «Сибирякове»

Изображение
31 июля 2012 года исключен из Регистровой книги судов и готовится к утилизации атомный ледокол «Арктика».
Стоимость проекта уничтожения "Арктики" оценивается почти в два миллиарда рублей.
Мы выступаем с немыслимой для любого бюрократа идеей:
потратить эти деньги не на распиливание «Арктики», а на её сохранение в качестве музея.

Мы собираем подписи тех, кто знает «Арктику» и гордится ею.
Мы собираем голоса тех, кто не знает «Арктику», но хочет на ней побывать.
Мы собираем Ваши голоса:
http://arktika.polarpost.ru

Изображение Livejournal
Изображение Twitter
Изображение Facebook
Изображение группа "В контакте"
Изображение "Одноклассники"

Новиков Л.А., Тараданкин А.К. Сказание о «Сибирякове»

Сообщение Сергей Шулинин » 12 Апрель 2012 19:02

Новиков Л.А., Тараданкин А.К.
Сказание о "Сибирякове". М., Молодая гвардия, 1961, 190 стр.

Документальная повесть об экипаже ледокольного парохода "А. Сибиряков", вступившего в 1942 году в неравный бой с германским тяжелым крейсером "Адмирал Шеер".
.


Содержание

    Предисловие
    Часть первая. Ледокол-воин
    Белое море
    Ученик машиниста
    Поморский сказ
    Испытание характеров
    Ледовый рейс
    Часть вторая. Полярный "Варяг"
    Скала в студеном море
    Глубокий тыл
    Дым на горизонте
    Восьмые сутки
    Пират снимает маску
    "Сибиряков" идет в атаку
    В огне
    Крах операции "Вундерланд"
    В ночь на двадцать седьмое
    Узники "Шеера"
    Спасение пришло
    Первый концлагерь
    Часть третья. Дорога к дому
    Искра надежды
    Снова за колючей проволокой
    Василек
    "Экипаж "Сибирякова" следует на Родину!"
    Часть четвертая. По следам героев
    Встречаем корабли
    Каждый день приносит новости
    Примечания
    Предисловие
Аватара пользователя
Сергей Шулинин
Редактор
Редактор
 
Сообщения: 3172
Зарегистрирован: 07 Июнь 2008 16:34
Откуда: г. Салехард

Узники "Шеера"

Сообщение Сергей Шулинин » 12 Апрель 2012 19:42

БОМ, бом, бом... - били по металлу чем-то тупым. Кто бьет? Зачем бьет? Трудно открыть глаза, невозможно понять, что происходит. Волны качали корабль. Голова, словно язык колокола, ударяла в стальную переборку. Потом звон пропал. Глаза открылись. Сараев лежал на полу в луже липкой крови. Слегка повернул шею и увидел стены тесной каморки. В дверях стоял серый призрак: солдат в незнакомой форме.
- Где я? - прошептал Михаил и опять потерял сознание.
Как только пленных подняли на линкор, начался допрос. В помещение, куда бросили сибиряковцез, спустились несколько автоматчиков и офицер. Он заговорил по-русски:
- Кто командир?
- Погиб, - мрачно сказал Павловский.
- Комиссар?
- Тоже.
- Есть ли офицеры? - Офицеров нет.
Вопрос следовал за вопросом. Фашист интересовался обстановкой в проливе Вилькицкого, расположением огневых средств на Диксоне, Амдерме, судами, находившимися в Карском море. Но люди молчали. Только стон тяжелораненых был ответом. Наконец Павловский за всех сказал:
- Откуда нам знать такие вещи? Про то нам начальство не докладывало.
Офицер недовольно поморщился.
- Советую подумать и вспомнить! - резко бросил он. - От этого зависит ваша судьба. Германское командование умеет отблагодарить тех, кто ему помогает.
Гитлеровец повернулся и вышел.
- Ну, братцы, будет у нас райская жизнь! - неожиданно прозвучал в тишине голос Шаршавина.- Найдись только одна сволочь...
- Ты бы, Анатолий, помолчал пока. - Павловский оглядел товарищей. Вместе стоят Николай Скворцов, Иван Алексеев, Иван Тарбаев - артиллеристы и здесь неразлучны. К, стене прислонился ослабевший Иван Калянов, его поддерживают Серафим Герега и Федор Седунов. Золотов что-то тихо говорит Замятину, а рядом нервно курят, передавая друг другу самокрутку, Котлов и Копытов.
- Их бы перевязать надо да положить на что-нибудь помягче, - кивнул головой в сторону тяжело раненных товарищей Воробьев.
- Эй, вы там, слышите? - закричал Шаршавин и начал барабанить кулаками в железную дверь. - Доктора сюда давайте!
Долго никто не отвечал. Но вот заскрежетал засов, вошли матросы в халатах с носилками и тучный рыжеволосый офицер. Он жестом приказал всем отойти к стене и, приблизившись к лежащим без сознания сибиряковцам, прокаркал санитарам:
- Немен зи форт20.
Поставив носилки, матросы .грубо бросили на них обгоревшего Малыгина. Тот застонал.
- Осторожней! - не выдержал Шаршавин.
- А ну, ребята, поможем! - обратился к друзьям Павловский. - У нас руки понежней.
Не обращая внимания на предостерегающий жест офицера, боцман, а за ним остальные подошли к товарищам и аккуратно уложили их на носилки. Вслед за Малыгиным гитлеровцы вынесли Сараева, Зайцевского, Кузнецова, Будылина. Потом подняли Качараву. В этот момент он очнулся, и его глаза встретились с пристальным взглядом Павловского.
- Что с нами, Андрей? - тихо вымолвил он.
- Мы в плену, профессор, - боцман интонацией подчеркнул последнее слово и твердо добавил: - Капитан погиб.
Когда тяжелораненых унесли, Павловский вновь оглядел своих. Он как бы хотел заглянуть каждому в душу: не подведет ли? Никто не опустил глаз. "Нет, не подведут", - понял соломбалец. И ему стало легче. Боцман знал: "Сибирякова" нет, но верить этому не хотелось. Пусть от экипажа осталась лишь горстка людей - гордый дух родного корабля жил в их сердцах.
Его размышления прервало лязганье запора. Снова появился переводчик. Он говорил более сдержанно, чем раньше.
- Ну как, подумали? Все молчали.
- Кто у вас старший?
- Должно быть, я, - сказал Павловский.
- Ваш чин?
- Боцман.
- Тогда отвечайте. Кто может дать нам сведения, которые я уже требовал? Повторяю, это принесет облегчение всем.
- Тех, кто вам нужен, нет в живых, а тут только простые матросы и рабочие. А теперь разрешите спросить, как там наши, которых унесли?
- Этим морякам сделаны перевязки, и, как только они придут в себя, мы постараемся создать им хорошие госпитальные условия. Мы, арийцы, люди гуманные, и в этом вы убедитесь.
- Мягко стелет... - пробурчал Шаршавин.
Офицер нахмурился, изменил тон и, посмотрев на радиста, медленно произнес:
- Будет хуже, если на берегу вас допросит гестапо. Кстати, в кармане одного из ваших найдено вот это.
Офицер достал большой ключ.
- Это, конечно, ключ от сейфа, в котором хранились документы. Он офицер, этот человек?
Шаршавин вдруг громко захохотал и, обращаясь к удивленным товарищам, как бы ища у них поддержки, сказал:
- Господин офицер про кладовщика нашего говорит, Кузнецова, - и, повернувшись к немцу, пожаловался: - Уж больно он у нас жаден, спирт под замком держал. А мы до этого спирта горазды.
Все оценили находчивость радиста, тоже начали смеяться, понимая, что так нужно.
Переводчик оторопело заморгал глазами, что-то пробурчал по-немецки и вышел.
В помещении появился и встал у дверей охранник - высокий матрос с автоматом наперевес. Измученные люди смотрели сурово, и в глазах каждого немец прочел ненависть. Он опустил голову, стараясь не видеть пленных. Переступал с ноги на ногу, не зная, как себя вести. Так продолжалось несколько минут. И вдруг в душе его что-то произошло: он застенчиво улыбнулся, достал портсигар и подошел к Воробьеву.
- Битте21.
Иван отвернулся. Тогда немец стал предлагать сигареты другим. Все отказывались.
- Битте, битте, - растерянно повторял матрос.
- Да бери же, - сказал Павловский и первый протянул руку. - Спасибо, парень.
Голубые глаза немца засветились радостью.
* * *
Качараву и Сараева поместили в тесном отсеке. Оба с ног до головы были забинтованы. Сараев лежал на живете, уткнувшись лицом в жесткую подушку, и не подавал признаков жизни. У Качаравы была загипсована левая рука, перевязано туловище. Правой рукой он дотянулся до головы товарища и нежно провел по влажным волосам. Голова парторга горела.
- Миша! Миша! - прошептал капитан. - Сараев!
Тот долго не отвечал. "Может быть, уже и не отзовется", - мелькнула страшная мысль. Наконец радист застонал и чуть пошевелился.
- Миша! - обрадовался капитан. - Слышишь меня?
- Анатолий Алексеевич? Ты? - пробормотал Сараев, не в силах повернуть головы. - А где же чужой солдат? Я хорошо помню, что был солдат...
- Нас недавно перенесли сюда, после перевязки. Мы на фашистском линкоре.
- В плену, значит? А как же "Сибиряков", ребята?
- "Сибирякова", брат, уже нет, нас осталось мало. Я Павловского видел мельком. Он меня профессором назвал.
- Хороший признак, значит, ребята держатся крепко. Нам бы вместе с ними быть, - ответил Сараев.
- Да, Миша, друг за друга держаться надо. Вместе мы сильнее.
* * *
Сутки, другие. Корабль шел и шел по бурному, сердитому морю. Косматые черные волны с силой ударяли в скулы линкора; он то кланялся волнам, то лениво переваливался с борта на борт.
Качарава и Сараев страдали от качки. Их истерзанные тела не знали покоя. Иногда приходилось стискивать зубы, чтобы не кричать от боли. Когда качало меньше, разговаривали. Иногда молчали, и каждый думал о своем. Сараев вспоминал мать и отца, родное село на Ярославщине. Они, видно, знают... Горе пришло в дом.
Потом его мысли переносились в Архангельск, где его ждала Марина синоптик метеостанции. А теперь не ждет. Он представил ее такой, какой видел в минуту расставания: ветерок развевал русые кудряшки, голубые, как небо, глаза намокли, припухшие губы вздрагивали: "Скоро ли вернешься, милый?"
Далеко были и мысли капитана. Он вспоминал мать, которая одиноко живет в Сухуми у Черного моря. Волны плещут о камни, рассказывая про сына-моряка. Теплые волны, а он погиб в неведомых холодных краях. Горючие слезы катятся из материнских глаз.
Думал Качарава и о другом. Однажды заговорил с парторгом:
- Хочу я тебя спросить, Михаил, об одном деле. В нашем положении всякое может случиться. Сегодня
живы, а завтра...
- Ты о чем это, Алексеич?
- Помнишь мое заявление о вступлении в партию? Не успели ведь тогда до конца довести. Так вот, пойми меня правильно. Если уж суждено умереть, то - большевиком.
- Но ведь ты и есть большевик, беспартийный большевик. Есть такое понятие в нашей ленинской партии. Ты выполнил свой долг патриота, долг коммуниста, и выполнил с честью!: Может быть, мы и погибнем, но пока в груди стучит сердце, будем бороться.
После бесславного боя у Диксона "Шеер" торопился поскорее убраться из северных вод. Меенсена Больхена не привлекали "лавры" флагманского судна германского военного флота, линкора "Тирпица", торпедированного советской подводной лодкой.
Двадцать восьмого августа в 19.37 три эсминца пятой флотилии приблизились к "Шееру" и стали его эскортировать. Самолет "ВТ-138" обеспечивал воздушное сопровождение. Тридцатого августа в 3.45 "Шеер" передал подробную радиограмму о рейде. Вскоре из Нарвика подошел небольшой буксир и забрал пленных русских моряков.
В 13.00 крейсер вошел в Тьелзунд, а в 17.00 командующий арктической зоной адмирал Шмундт ступил на борт "Шеера". Он был явно недоволен. В каких бы радужных красках Меенсен Больхен ни описывал поход, адмиралу было ясно: операция "Вундерланд" провалилась. В сказку о разгроме Диксона командующий не верил: ведь радиостанции острова работали. Правда, Меенсен Больхен хитроумно парировал упреки начальства, ссылаясь на таких грозных противников, как адмирал "Лед" и генерал "Туман". Но все отлично понимали, что и лед и туман это не главное. Гораздо опаснее иметь дело с советскими людьми. Подвиг "Сибирякова" был ярким тому доказательством.
Аватара пользователя
Сергей Шулинин
Редактор
Редактор
 
Сообщения: 3172
Зарегистрирован: 07 Июнь 2008 16:34
Откуда: г. Салехард

Спасение пришло

Сообщение Сергей Шулинин » 12 Апрель 2012 19:44

УЖЕ тридцать дней находился человек вдвоем с собакой на пустынном островке. Его лицо совсем огрубело, стало мрачным, как скалы и камни вокруг, глаза выцвели. Он по-прежнему смотрел в море. Волны вал за валом накатывались на берег. В них ему чудился голос родной земли. Собака всегда была рядом: красно-рыжая шерсть клоками свисала с опаленных боков, слепые глаза слезились.
Сколько раз Вавилов обретал надежду, когда вдали появлялись силуэты кораблей или слышался рокот пролетавших в стороне самолетов! Столько же раз он и терял эту надежду.
Стало совсем холодно. Наступили морозы. Вокруг белым-бело. Снег залег в ложбинах, залепил расщелины в скале, а камень оделся коркой льда. Голыми были лишь черные уступы. Скрылись под снегом и яркие маки, замело норки грызунов-пеструшек. Зверькам пришлось проделать ходы в снегу. Их копытца чертили кружевные узоры на белом настиле. Смолкли задорные песни пуночек. В холодные дни у этих голосистых пташек пропадает всякая охота петь.
Вавилов редко разводил костер: экономил спички. Да и не мог жидкий огонек согреть человека, желудок которого был пуст. Павел ел в день не больше одной галеты. Их осталось всего восемь, кончались и отруби. Надежду прожить охотой на птиц и грызунов Павел давно оставил. Он убедился, что это лишь пустая трата сил, которых у него оставалось немного.
Вавилов пытался спастись на плоту. Но бревна разметало тут же у берега. Только чудом уцелели человек и собака. Выйти в штормовое море на плоту было, конечно, безумием. Но так уж устроен помор - лучше погибнуть в борьбе со стихией, чем ожидать мучительную голодную смерть. Бороться, бороться! И Вавилов вновь стал мастерить плот. Но теперь дело двигалось, очень медленно.
"Надо убить медведя". Такая мысль могла родиться только в голове отчаявшегося человека, но в этом была надежда. Вавилов взял наган и пошел, пошел один, потому что Ласка снова пропала. Он звал ее, она не откликнулась.
Брел долго, пока не увидел медведя. Огромный зверь лежал, прислонившись к скале. Павел зашел против ветра, чтобы зверь не почуял его, и пополз по острым камням, до крови сдирая руки. Медведь не подавал признаков жизни, лежал все в той же позе. Вот он совсем близко! Вавилов поднял пистолет. Целился долго и старательно.
Звук выстрела гулко разнесся по тихому острову. От напряжения Вавилов чуть не потерял сознание. Но медведь даже не шелохнулся. "Неужто наповал?" Не поверя этому, Павел выстрелил еще раз. И медведь вдруг исчез. Павел удивленно вытаращил глаза: наваждение какое-то! Подполз ближе и все понял. У подножия скалы виднелось белое пятно. Лоскут снега, прилепившийся к скале, он принял за зверя. От выстрелов снег осыпался.
Вавилов пришел домой, возвратилась и собака. На тощей шее покачивалась отяжелевшая голова, тоненькие ноги еле держали худое туловище с торчащими, как обручи, ребрами. Собака жадно втягивала морской ветер, раздувая ноздри; шерсть ее подергивалась. Животное медленно умирало.
Вавилов достал наган. В нем осталось два патрона. "Один ей, другой себе, подумал он, - и никаких мучений. Все кончится сразу". Опустил наган: нет, надежда все еще теплилась. Павел положил револьвер в кобуру и побрел к берегу. Он пытался уйти от одиночества, которое становилось невыносимым. Море все-таки было живым, с ним можно разговаривать вслух. Но теперь моряк и тут не находил душевного спокойствия. Над головой высоко-высоко проносились перелетные птицы: белоперые лебеди, возвещавшие о себе громкими трубными звуками, косой вереницей тянулись к югу, в сторону материка, туда, где был родной дом. Эх, если бы птицы могли передать на Большую землю весточку!
Однажды Вавилов увидел среди серых камней одинокий кустик травы. Он вцепился в землю и стойко выносил натиск лютых ветров. Павел невольно сравнил себя с упрямым кустиком. А сравнив один раз, уже не мог не думать об этом.
Пробуждаясь, он теперь спешил в лощинку, где рос кустик. Цел ли он? Ему казалось, что в этих сухих стебельках заключена и его жизнь. Пока цел кустик, жив и он. Погибнет травка, вместе с ней угаснут и его силы. Как-то Павел не выдержал и загородил кустик камнями от яростных атак ветра и, сделав это, с радостью подумал, что стремление жить неодолимо. За долгие дни страданий человек впервые улыбнулся.
На тридцать второй день своего одиночества Вавилов снова увидел судно, на этот раз совсем близко. Он узнал пароход "Сакко". Снова Павел заметался по берегу, снова махал и кричал в отчаянии. И корабль остановился. "Заметили!" Так продолжалось недолго. Пароход бросало на штормовых волнах. Он постоял и вдруг опять двинулся в путь.
* * *
Замерзшая земля искрилась хрусталем изморози. Мертвую тишину нарушили звуки медленных шагов, по россыпи камней стучали сапоги. Человек подошел к маяку и замер: его собака, застыв, лежала на боку, шерсть покрылась инеем. Весь день Вавилов бродил по острову как тень. А к вечеру у старого маяка вырос аккуратный холмик из камней.
Последний костер. Павел зажигает спичку. Она гаснет. Но ни испуга, ни сожаления, он думает равнодушно: "Все равно не спасла бы". Чудится, вроде гудит самолет. "Опять галлюцинация". Но гул нарастает. И потерявший веру в спасение человек поднимает голову. Самолет! Он кружит над островом!
Вавилов ущипнул себя. Сон? Нет. И вправду над головой стальная птица. От нее отделился какой-то предмет и упал неподалеку от маяка. Павел стоял как вкопанный. Зачарованно глядел он на самолет, а тот все кружил и кружил, давая понять: "Мы видим тебя, товарищ". Слезы текли по щекам моряка.
Когда крылатая машина скрылась вдали, Вавилов разыскал сверток. В нем оказались какао, сгущенное молоко, хлеб, медикаменты, теплые веши, спальный мешок. И, наконец, чему Павел больше всего обрадовался, записка: "На крутой волне сесть не смогли, но при первом же случае за тобой придем. Жди нас, не унывай". Тут же давались и советы, чтобы не жадничал, а ел понемногу.
Волнение охватило Павла. Он не находил себе места. Увидел папиросы. Никогда раньше не курил, а тут сунул в рот папиросу. Затянулся. Голова закружилась, и он впал в приятное забытье.
* * *
- Было это в сентябре 1942 года. Времени прошло с той поры много. Но постараюсь все припомнить, - сказал авторам этой повести известный полярный летчик Иван Иванович Черевичный. Он начал перебирать какие-то пожелтевшие бумаги. Достал потрепанный блокнот, полистал его и сказал:
- Вот, кажется, здесь. Слушайте. Это я записал для памяти.
"26 сентября в Диксон, по пути в Архангельск зашел лесовоз "Сакко". Его капитан Владимир Михайлович Введенский сразу же поспешил в штаб морских операций. Там он встретился с Арефом Ивановичем Минеевым и Николаем Александровичем Еремеевым рассказал им следующее: когда "Сакко" проходил мимо острова Белуха, экипаж увидел на скале человека, который бегал и размахивал белым полотнищем. Снять его мы не могли, - доложил Введенский, - Сильная зыбь не позволяла спустить шлюпку". Сообщение взволновало всех. На Белухе могли быть только люди с погибшего "Сибирякова". В это время в воздухе находился гидросамолет летчика Каминского. Ему немедленно по радио дали приказание обследовать остров и, если представится возможность, подобрать неизвестного. Каминский увидел человека. Но море было бурное, и посадка исключалась. Тогда летчик сбросил меховой спальный мешок, теплые вещи и продовольствие, которые оказались на борту, и записку.
На следующий день я летел в Диксон и по радио узнал о случившемся. Так же как и Каминский, сумел сбросить лишь пакет с едой. Весь следующий день мы пытались снять со скалы сибиряковца".
Лишь 29 сентября море несколько успокоилось, - продолжал свой рассказ И. И. Черевичный, - волна спала. Хоть и большой риск, но парня спасать нужно: погода грозила снова надолго ухудшиться. И мы опустились вблизи Белухи. Самолет подпрыгивал на волне, как кузнечик, еле подрулили к берегу. Человек не вытерпел и бросился в холодные волны нам навстречу. Механик и штурман подхватили его, втащили на борт. Сразу дали ему чарочку, переодели во все сухое. Счастливый, он озирался и не сразу заговорил. Потом назвался Павлом Вавиловым, кочегаром с "Сибирякова".
Письма, отправленные сибиряковцами с Диксона, еще были в пути, а вслед им, по тем же адресам, шли однотипные конвертики с короткими скорбными извещениями.
Начальник Архангельского морского арктического пароходства Главсевморпути Бондаренко с болью в сердце подписывал эти листки. Давно ли он сам провожал "Сибирякова" в рейс, желая морякам счастливого пути, жал руку Качараве, Сулакову, Элимелаху. А теперь...
"Надежде Павловне Качарава, г. Сухуми, Фрунзе, 28.
Архангельское морское арктическое пароходство ГУСМП извещает Вас, что Ваш сын Качарава Анатолий Алексеевич погиб в бою за Родину, проявив при этом мужество и стойкость. Арктическое пароходство в связи с этой потерей выражает Вам свое глубокое соболезнование".
Бондаренко, вздохнув, поставил свою подпись и взял другой листок с адресом: г. Архангельск, Вологодская, 43, квартира 5. "Ваша дочь Котлова А. В. и ее муж Котлов И. К. погибли..."
Архангельских адресов было много: Бочурко, Вавиловой, Дунаевой, Гайдо, Прошиной, Павловской и еще и еще. Семьи архангельцев уже знали о постигшей их беде, но формальность нужно было соблюсти.
По-разному воспринималась тяжелая утрата. Елизавета Александровна Прошина неделю не выходила на работу - болела. Потом пришла осунувшаяся и заметно постаревшая. Никто не видел на ее глазах слез, свое горе она скрывала. Только иногда вдруг начинала рассказывать сослуживцам о том, каким хорошим и ласковым сыном был Юра. И почему-то чаще вспоминала его совсем маленьким ребенком.
В семье Петра Гайдо вообще не говорили о погибшем, скрывали извещение от его жены, которая только что родила сына. Конечно, и она узнает, но уж лучше попозже... Трудно было скрывать, а виду не показывали, держались.
Мария Петровна Бочурко приняла удар стойко, так же как и сестра Николая Григорьевича - Ольга. Женщины поплакали вместе и решили Нонне ничего не говорить. Девочке рассказывали, что папа в море. Ольга согласилась присматривать за Нонночкой, и Мария Петровна пошла работать.
Все уже примирились с мыслью, что никогда больше не увидят дорогих сердцу людей, как вдруг...
Весть о том, что найден один из сибиряковцев, быстро облетела Архангельск. Снят со скалы кочегар Павел Вавилов! Тридцать шесть дней он прожил один на пустынном острове. Семьи моряков осаждали пароходство: может быть, еще кто отыщется? Появилась надежда, и в каждой семье верили, что если уж кто найдется, так, конечно, их Петро, Иван, Семен, Андрей. А что рассказывает Вавилов? Всем хотелось поговорить с ним, но кочегар лежал в больнице: голодная жизнь на острове, одиночество сильно отразились на его здоровье, врачи строго охраняли покой Вавилова. На расспросы отвечали неутешительно: "Не помнит кочегар всего. Говорит, что бой был страшный, что моряки сражались храбро, стойко и, наверно, все погибли с кораблем". Однако женщины ждали.
Но вот наступила зима, над океаном спустилась непроглядная полярная ночь. Добрых вестей так и не было.
Аватара пользователя
Сергей Шулинин
Редактор
Редактор
 
Сообщения: 3172
Зарегистрирован: 07 Июнь 2008 16:34
Откуда: г. Салехард

Первый концлагерь

Сообщение Сергей Шулинин » 12 Апрель 2012 19:45

НУ ВОТ и встретились, - сказал Павловский, склоняясь над Качаравой. - А мы беспокоились, что с вами.
- Как ребята?
- Зайцевский и Будылин померли, а Миша Кузнецов почти все время без сознания. Другие ничего, держатся. Главное - теперь все вместе, товарищ профессор.
Сибиряковцы узнавали друг друга по голосам: в камере нарвикской комендатуры было темно и сыро. На улице шумел дождь. Он начался, еще когда их вели сюда с буксира. Одежда промокла, и люди не могли согреться. В дверь заглянули двое гитлеровцев в плащах с высокими капюшонами. Пахнул порывистый ветер, обдавая пленных мелкими, как пыль, брызгами. Фашисты курили и, посмеиваясь, смотрели на продрогших людей.
- Притвори, Ваня, - попросил Сараев Алексеева. Ему, Качараве, Малыгину и Кузнецову, который пришел в себя, было особенно холодно: носилки стояли на каменном полу..
Алексеев подошел к двери и перед носом гитлеровцев захлопнул ее. Послышалась немецкая брань. Обозленные фашисты ворвались в помещение и сшибли сигнальщика с ног. Он вскочил, но тут же упал от удара прикладом, молча пополз к своим. Один из немцев схватил его за ворот. Шаршавин с искаженным лицом бросился на помощь товарищу. Павловский остановил его и сам перехватил кисть гитлеровца:
- Будет!
Глаза фашиста расширились, руку сдавило словно стальными тисками. Онемевшие пальцы разжались. Охранники попятились к дверям, с опаской поглядывая на великана, и вскинули автоматы на грудь. Все ждали, что будет дальше. В это время, откинув с фуражки капюшон, в камеру шагнул офицер.
Под проливным дождем сибиряковцев повезли за город. "Концлагерь", - поняли они сразу, когда грузовик миновал ворота и въехал за высокую ограду из колючей проволоки.
Русских моряков поместили в стоящий на отшибе фанерный сарай - наскоро сколоченное строение, напоминавшее цыганскую кибитку. В щелях свистел ветер, крыша протекала. Внутри было пусто, лишь на земляном полу у стены валялось несколько охапок трухлявой соломы. Веяло могильным холодом. Моряки стояли, понурив головы, не решаясь опустить на сырой пол носилки с больными. Из гнетущего состояния их вывел голос неунывающего Шаршавина:
- Что, ребятушки, невеселы, что головушки повесили? Чего ждать? Давайте располагаться. Эх, водочки нет, а то бы справили новоселье. Чем не жилье?
Усталые люди нашли в себе силы улыбнуться. Только Иван Замятин мрачно пробурчал:
- Могила, могила и есть.
- Ты пессимист, Ваня, подавай тебе номер с туалетом, - снова стал было острить Анатолий, но его перебил Павловский:
- Надо получше устроить больных. А новоселье справим потом.
Начали размещаться. Первым делом выбрали угол, где меньше дуло, и поставили туда носилки.
Михаилу Кузнецову и Ивану Малыгину было совсем худо. Грязные мокрые бинты сползали вместе с обожженной кожей. Моряки потребовали доктора, но часовой словно не слышал их криков. Шаршавин не отходил от Кузнецова, что-то рассказывал, вспоминал.
- Ты, Миша, потерпи, утром доктора придут, полегчает. А потом, как поправишься...
- Как выздоровлю, убежим, - тяжело дыша, проговорил Кузнецов. - Я выживу, не умру, я живучий.
Ночью пришли трое гитлеровцев, фонариком осветили больных и унесли носилки с Кузнецовым.
- Допрашивать такого, вот изверги! - сказал Золотов.
- Ключ, наверно, опять вспомнили! - тихо ответил ему Шаршавин. - Только не тот Кузнецов парень.
Никто не спал, лежали молча, ждали. Прошло минут сорок. Зачавкала грязь под солдатскими сапогами. Носилки с комсоргом небрежно кинули посредине сарая. Михаил был в беспамятстве.
К утру Кузнецов и Малыгин скончались.
Первое время пленных не гоняли на работы. Что проку от людей, до крайности истощенных и измученных? Даже могучий Павловский начал сдавать. Давал себя знать голод. Утром пленным бросали в миску кусочек соленой трески, в обед давали немного бурды из гнилой неочищенной картошки пополам с морковью. Пленники понимали, что если с ними и в дальнейшем так будут обращаться, долго они не протянут. Стали требовать, чтобы улучшили питание, оказали больным медицинскую помощь.
Однажды в барак вошел незнакомый охранник и толкнул вперед скуластого смуглого человека с брезентовой сумкой на боку. Он был без шапки, на стриженой голове у лба полумесяцем, словно наклеенный, розовел большой шрам. Сибиряковцы услышали слова, сказанные по-русски негромким, чуть ломающимся, словно детским, голосом:
- Здравствуйте, товарищи.
- Гусь свинье не товарищ, - буркнул скорый на язык Анатолий.
- Да погоди ты, чего человека смущаешь? Может, вовсе и не плохой он, оборвал Шаршавина Федор Седунов и, обращаясь к пришельцу, спросил: - А ты что за кулик такой? - Я не кулик, я Троп, узбек, тоже пленный. Лечить вас буду.
- Ишь ты, лекарь, значит? - тепло отозвался Павловский. - Ну лечи, лечи, нам все одно.
Слегка прищуренные глаза Тропа излучали нежность, согревали. В двух словах он рассказал, как попал сюда. Служил санитаром на Северном фронте. Как-то во время боя выносил с поля раненых, осколок полоснул его по голове; когда очнулся, увидел, что находится уже в руках врагов. В лагерь военнопленных солдата определили санитаром, и он с одинаковой заботой ухаживал за больными, будь то англичане, французы, датчане или норвежцы. Впервые за много месяцев Троп встретился со своими и был взволнован до слез.
Познакомившись с моряками, стал осматривать раненых, опускался на корточки у носилок, осторожно снимал бинты, успокаивал, говорил, что все идет хорошо, клал свежие повязки. В первый раз он едва успел помочь самым тяжелым Качараве и Сараеву, конвоир увел его. Но Троп появился на следующее утро, а потом его приводили каждый день. Украдкой он совал какие-то таблетки и порошки, которые удавалось раздобыть в санитарной части, и моряки стали быстрее поправляться. Это не прошло мимо внимания лагерного начальства, оно приказало гонять русских на работу.
Поутру Троп, как обычно, пришел к своим подопечным. Осторожно извлек из сумки краюху хлеба, ее засунули под солому, но конвоир заметил и с размаху прикладом ударил санитара по голове. Тонкая струйка крови потекла по щеке, за воротник. Троп упал, не проронив ни звука. С трудом, не сразу поднялся. Гитлеровец схватил хлеб и швырнул его на двор сторожевой собаке. Та понюхала и отвернулась.
- У, гадина, - не вытерпел Скворцов, - хлеб собакам бросает, а люди с голоду пухнут.
Солдат повернул голову на крик, потом вышел и носком сапога поддел краюху. Она отлетела и плюхнулась в жидкую грязь.
Тропа увели, больше он не появлялся. Прошло две недели. Сараеву с каждым днем становилось хуже. Товарищи всячески старались облегчить его страдания. Но спасти могла только операция. На левом боку, в котором сидел осколок, выросла огромная, с дыню, опухоль. Друзья уже готовились проститься с парторгом, так он был плох. Но случай все изменил.
В один из хмурых сентябрьских дней, когда всех угнали на работу и в "могиле", как пленные окрестили свой барак, остались лишь Сараев и Качарава, порог перешагнули два немецких санитара. Они подняли носилки, на которых лежал радист, и, не говоря ни слова, унесли на операцию.
Все свершилось быстро, без особой подготовки. Сараева положили на скамейку, сдернули бинты. Осколок снаряда пробил правую лопатку, выбил четыре ребра и застрял в левом боку. На Сараева уселись двое здоровенных санитаров: один - на голову, другой - на ноги. Врач приступил к делу. Михаил, почувствовал острую, невероятную боль, от которой захватило дыхание, посыпались искры из глаз. Операция началась. Сараев закусил губы. Опухоль разрезали крест-накрест, из нее вырвался горячий как кипяток гной. На мгновение стало легче. Но в это время хирург запустил в рану пальцы, долго ковырялся в ней. Михаилу казалось, не хватит сил и сердце разорвется на части. Наконец был извлечен осколок величиной со спичечную коробку.
- Гут, - удовлетворенно хрюкнул врач и вышел из комнаты.
Через два дня Сараеву стало лучше, температура спала.
Тогда снова появились солдаты. Михаил думал, что его несут на перевязку, но вышло не так. Больного доставили в морскую контрразведку.
В полутемной комнате курили несколько офицеров. Один из них спросил: - Ты радист?
- Да, - ответил Сараев. Офицер начал допрос в лоб:
- Нас интересуют принцип ваших шифров, кодированные сигналы, установленные для советских кораблей на Севере. Ты должен вспомнить их!
"Так вот почему сделали операцию, - догадался Сараев, - вот что им от меня надо". Ответил:
- Я не знаю.
- Ты должен вспомнить, - повторил офицер. -Это облегчит твою участь, мы положим тебя в госпиталь. Упорство до добра не доведет. Будет, как с тем, вашим. Он тоже прикинулся, что ничего не знает. Но ему было все равно, он знал, что умрет. А ты, ты еще можешь хорошо пожить. Отвечай!
- Я не знаю, - снова повторил Сараев, - я же простой радист. Коды и шифры известны были только капитану и шифровальщику. Они погибли.
- Так, значит, тот был шифровальщик? Вот откуда у него ключ! Говори!
Немец настаивал, угрожал. Сараев повторял одно и то же:
- Не знаю.
Фашист ударил его по больной спине. Сараев потерял сознание.
* * *
Когда парторг очнулся, рядом с ним был Качарава: он нежно смотрел на друга, видимо, давно ждал, когда тот откроет глаза.
- Ну вот и хорошо, молодец. А то зову, зову, а ты молчишь да молчишь. Били? Сараев кивнул головой.
- Эх, поправлялся бы ты скорее, дорогой, - вздохнул Качарава, - пора подумать о том, как отсюда выбраться. Кое-что мы уже придумали.
Но планам побега из нарвикского концлагеря не суждено было осуществиться. В конце октября сибиряковцев отвезли в порт и погрузили на норвежский пароход.
Аватара пользователя
Сергей Шулинин
Редактор
Редактор
 
Сообщения: 3172
Зарегистрирован: 07 Июнь 2008 16:34
Откуда: г. Салехард

Часть третья. Дорога к дому

Сообщение Сергей Шулинин » 12 Апрель 2012 19:48

Искра надежды

В ТВИНДЕКЕ22, куда загнали сибиряковцев, было холодно и темно. Помещение с низким потолком освещалось небольшой тусклой лампочкой в решетчатой оправе. На полу были разостланы старые свалявшиеся матрацы, от которых воняло прокисшей капустой. Уже несколько часов судно находилось в пути. Сильно качало.
- Штормит, - нарушая тишину, сказал Воробьев. - И куда это они нас везут?
- Ближе к царству небесному, - ответил Шаршавин и глубоко вздохнул.
Анатолий сидел спиной к переборке. На его коленях покоилась щека Сараева. Парторг хрипло закашлялся, потом застонал, проснулся. Почти два месяца он лежал на животе: рана в спине не давала ни встать, ни сесть. Мучительно было это. После долгих тренировок Сараев наловчился немного приподниматься на руки и ползать.
- Миша, никак у тебя жар? - потрогав лоб товарища, спросил Шаршавин. Простыл?
Парторг молчал. Потом опять кашлял, долго, до изнеможения.
- Да что ж они, душегубы, издеваться над больными вздумали? Нельзя же им в этакой холодище оставаться!
Боцман и Золотов принялись колотить в дверь. Скоро послышался тяжелый стук кованых сапог, и в твиндек вошел лопоухий детина в погонах фельдфебеля. Ростом он был немного пониже Павловского.
- Генух23, генух, - глухо сказал он. - Нельзя стукать.
- Ишь ты, по-нашему понимает, - сказал Котлов. - Генухами называет. Андрей Тихонович, объясни ты ему, что больных нужно в тепло перевести, а то здесь и у здоровых зуб на зуб не попадает.
Гордясь своими познаниями в русском языке, гитлеровец самодовольно кивнул головой:
- Гут, хорошо. Больным будет умцюг24, теплота, - фельдфебель Тумке может зорген25, забота, забота! - и он ударил себя в грудь.
К вечеру больных действительно переселили в другое место. Павловский, Седунов, Золотов и Герега отнесли Качараву и Сараева в кладовку машинного отделения. Здесь стоял оглушительный грохот, но было тепло. Фельдфебель, который, как оказалось, был старшим конвоя, разрешил пленным поочередно ухаживать за беспомощными товарищами. К бородатому Качараве, которого все теперь называли профессором, Тумке относился с явным почтением.
Так прошли сутки. Желание узнать, куда их везут, не оставляло сибиряковцев. Шаршавин, наиболее беспокойный и деятельный из всех, заявил, что у него созрел хитрый план, как достать такие сведения. Все вскоре убедились, что хитрости особой он не придумал, но слово свое сдержал.
Пищу и воду приносили разные солдаты, и Анатолий всегда находил повод, чтобы завести с ними разговор. А когда это удавалось, повторял один и тот же прием. Он обводил рукой пленников и спрашивал, указывая в сторону:
- Фарен нах Берлин?
Видимо, этим исчерпывался весь его запас немецких слов. Гитлеровцы обычно молчали. Но радист был настойчив, и один солдат клюнул. Услышав такой нелепый вопрос Шаршавина, он презрительно улыбнулся и, как бы давая понять, "кому вы нужны такие в Берлине", отрывисто бросил:
- Киль!
Теперь стал известен конечный пункт плавания. За обедом Воробьев рассказал об этом Сараеву и Качараве. Тот в первый раз за эти месяцы от души рассмеялся, услышав, как удалось радисту обвести немцев.
Капитан представил себе карту и путь, каким должно идти судно. Он был только один: по Норвежскому морю вокруг Скандинавии, а дальше проливы Скагеррак, Бельт.
- Через день-другой мы окажемся в Северном море. А там действует флот союзников, Британия под боком, - сказал Качарава. - Как ты на это смотришь?
- Да никак, - ответил Сараев. - На встречу с союзниками надежды мало. Караваны английские ходят севернее, а значит, и военные корабли там. Только если случай поможет.
В двери заглянул круглолицый человек с мохнатыми бакенбардами и трубкой в зубах.
- Здравствуй, - с кривой деланной улыбкой сказал он. - Как поживайт?
- Здравствуйте, - ответил Сараев. - Вы говорите по-русски?
- Найн, - по-немецки сказал норвежец и, снова повторив "как поживайт?", вынул большой кожаный кисет. Закурили. Человек присел на корточки и, ткнув пальцем себе в грудь, буркнул: "Механикер", - потом показал на Качараву и спросил:
- Капитан?
- Нет, - ответил Сараев. - Это профессор, понимаете? Ученый.
- О-о, - поднял палец норвежец и еще раз повторил: - О-о-о, карашо.
Гость посидел еще минуту рядом с каморкой, потом качнул головой и удалился.
- Как ты считаешь, друг это или враг? - спросил Качарава.
- Разобраться сразу трудно. Но скажу откровенно, он мне не понравился, этот механикер.
И снова вскоре открылась дверь, к морякам заглянул перепачканный углем паренек. Он состроил на лице кислую мину, махнул рукой в сторону ушедшего земляка и приложил палец к губам.
- Предупреждает о чем-то, - тихо сказал Качарава.
Паренек полез рукой в большой карман робы, достал беленький узелок и, положив его на пол, поспешно зашагал в другую сторону. В узелке оказались ломоть хлеба и сало.
- Вот и угадай, что они за люди! - вздохнул Сараев. - Ну, ничего, разберемся.
В обед в машинное отделение пришли Шаршавин и Тарбаев. Они сообщили важную новость. Только что к ним в твиндек явился полупьяный Тумке, произнес речь о непобедимости германского оружия, долго ругал большевиков, а в заключение снял пост у дверей. Фельдфебель разглагольствовал о своей гуманности, утверждая, что каждому человеку, даже русскому, он разрешает дышать. Воспользовавшись таким "великодушием" хмельного фашиста, Шаршавин с помощью перочинного ножа отодвинул щеколду и вместе с Тарбаевым пробрался сюда.
- Не знаешь, сколько солдат на судне? - тихо спросил Качарава. - Да штук двадцать. А экипаж - норвежцы. Между прочим, когда я в обед за баландой ходил на камбуз, разглядел, где фрицы живут - в кубрике на носу. Там у них сразу и казарма и караульное помещение. Тумке все время с норвежским капитаном шнапс пьет. Эх, Анатолий Алексеевич, ворваться бы в их кубрик, взять оружие, а там...
- Тихо ты, горячая голова, - остановил его Сараев, - надо все как следует разузнать. А вообще-то сейчас самое время.
- Возвращайся, Толя, к своим да передай Павловскому и Золотову, чтобы сюда пробирались, - сказал Качарава. - И язык покороче. Понял?
- Понял, - обрадовался радист и исчез в темноте. Тарбаев пошел следом.
Вечером состоялось короткое совещание. План захвата судна обрастал деталями, становился ощутимым, реальным. Действительно, на судне норвежская невооруженная команда человек тридцать. Гитлеровцы спокойны - в море пленным бежать некуда. Оставили всего два поста - на корме и на капитанском мостике. Исключалось всякое подозрение, что горсточка измученных людей может решиться на дерзкий шаг.
- Многое зависит от того, как поведут себя норвежцы, - сказал Золотов. Если будут пассивными наблюдателями - одно, а если испугаются и станут выручать немцев, получится сложнее. Жаль, что никто из нас не знает их языка.
- Но зато у нас есть другое, - сказал Павловский и, сгибая в кулак толстые пальцы, начал перечислять: - Капитан свой, боцман, радисты, матросы, Иван Калянов - тот машину хорошо знает, за механика бы сошел.
- Тсс... - приложил палец к губам Сараев.
Он лежал перед открытой дверью кладовки и ясно видел, как к ней по коридору кралась чья-то фигура. Парторг узнал давешнего механика. Уверенный, что его не видят, он на цыпочках прошел вдоль стены почти к самой дверце и замер. "Вот-те на! - подумал Сараев. - Никак подслушивает? А притворялся, что по-русски всего два слова знает".
- Ну, что там? - спросил Качарава.,
Сараев громко раскашлялся и сказал:
- Ходит кто-то.
Норвежца как ветром сдуло.
- Эх, братцы, а ведь за нами шпионят. Сейчас норвежский "механикер", словно кошка, крался, и язык наш ему, видать, знаком.
- Тогда медлить нельзя, - решительно сказал Золотов. - Андрей Тихонович, выкладывайте свой план.
- Нас сегодня наверх выводили, на палубу, воздухом подышать. Так мы с Анатолием все прикинули. Двое наших должны снимать часового на мостике, а двое пойдут на корму и уберут второго. Это Шаршавин на себя взял. Я пойду к ихнему кубрику и дверь бревном припру. Бревно я уже на палубе приглядел. Ну, а потом, поскольку у нас будут два автомата, попробуем договориться с экипажем. Надо думать, народ у них разный, и хороший и плохой. Так что с оружием будет легче разговаривать. Ну, а дальше, как Анатолий Алексеевич скажет, так и будет.
- Если все удастся, судно поведем в Англию. Она близко. И, главное, нужно немедленно захватить радиорубку, чтобы в эфир ни одного сигнала.
- А если не удастся? - тихо спросил Золотов.
- Тогда погибнем в бою, как наши товарищи на "Сибирякове". Будем считать, что экипаж ледокола жив, что борьба с врагом продолжается, - сказал Сараев.
- Спасибо, комиссар, - тихо промолвил Качарава и, сделав над собой усилие, поднялся на ноги. - Тогда по местам! Захват корабля производим в эту ночь. О готовности доложить!
* * *
Мерно работают машины. Час, другой. Каждый думает свою думу, мечтает о свободе. Как назло, стихло море. Сейчас бы шторм, чтобы гремело и стонало все вокруг. А оно вдруг успокоилось. Не свое море, Норвежское. Наше не подвело бы в такую минуту, разгулялось бы вовсю.
- Что-то долго не идут, - сказал Качарава. - Как там у них? Прежнюю бы силу нам с тобой, Михаил. Задали бы сейчас перцу!
- Жди, жди, придут, Алексеич, - ответил Сараев и умолк, вслушиваясь в неровное дыхание корабля.
Еще час, а может, больше. По-прежнему все тихо. Истомилась душа в ожидании. Наконец по коридору тихие, но поспешные шаги. Проклятый этот "механикер", что ему здесь нужно? Прошел мимо. А вот снова шаги. Иван Тарбаев! Он заглянул в дверь и, едва сдерживая волнение, сказал:
- Сейчас начнется. Я пойду. За вами пришлем...
Сердце нещадно колотится, заглушая рокот машины. Минута!Две! Почему здесь опять этот "механикер"? Побежал вслед за Тарбаевым. Неужто сорвется? На палубе еле слышно прозвучала автоматная очередь. Качарава встал. Вверху по трапам и коридорам топочут ноги. Люди бегают, кричат, кого-то ищут. Сердце готово проломить грудь.
- Бегут сюда, это наши, - сказал Сараев. - За нами бегут!
Он приподнялся на руках. В машинное отделение ворвалось несколько гитлеровцев. Они что-то кричали, ругались. Потом со злобой захлопнули дверь каморки, где находились двое сибиряковцев. "Сорвалось! Все сорвалось!" обожгла мозг ужасная мысль. Качарава прислонился к стенке и с трудом опустился на матрац. Рана вновь дала себя знать.
Что же произошло на палубе? Убедившись, что на корабле все угомонились, Павловский дал команду Шаршавину отодвинуть щеколду. Снова в ход пошел перочинный нож, каким-то неведомым образом сохраняемый радистом вот уже почти два месяца. Никто не знал, где он его прячет. Это было единственное оружие сибиряковцев.
Анатолий ловко справился со своей задачей и бесшумно приоткрыл дверь. В тускло освещенном коридоре никого не было. Шаршавин разулся и, знаком призвав соблюдать тишину, добрался до трапа. Через несколько минут он спустился вниз.
- Можно!
Павловский послал Тарбаева в машинное отделение, а остальные гуськом начали подниматься вверх. Никто не встретился на пути. Боцман выглянул на палубу. Тишина. Ночь черная, непроглядная скрывала от глаз все. Судно шло без огней. Фашисты не зажигали их, опасаясь английских самолетов. Соломбалец постучал ладонью по плечу Шаршавина и пропустил его вперед, за радистом в темноту окунулся Скворцов.
По замыслу Павловского, в первую очередь снимался часовой на корме. Это сразу развязывало руки. Все ждали, чем кончится вылазка двух товарищей. Как всегда в такие минуты, время шло утомительно медленно.
И вдруг короткий вскрик, возня, автоматная очередь, и что-то упало за корму.
- Быстро назад, в твиндек! - вполголоса скомандовал Павловский. Дождавшись Шаршавина и Скворцова, он пропустил их, потом плотно прикрыл и задраил дверь на палубу.
И вот все были на месте. Боцман взглядом пересчитал людей и тихо проговорил:
- Сорвалось, братцы. Молчок. Лечь и спать. Анатолий, поставь обратно щеколду. Живо. Что там у вас произошло?
- Вырвался, гад, и нажал курок. А потом мы его за борт, - еще неровно дыша, сказал радист. - Убить себя готов - все дело провалил. А где же нож?..
Шаршавин шарил в подкладке бушлата, в карманах, ножа не было.
- Обронил! Неужто обронил?
- Этого еще не хватало! Ищи лучше! Как же щеколду набросить теперь? За дверью раздались шаги.
- Ну, теперь держись, - сказал Шаршавин, все еще хлопая ладонями по одежде. - Если что, я все на себя.
Все с удивлением услышали, как чья-то рука осторожно опустила щеколду.
Через несколько минут в твиндек прибежали гитлеровцы, а с ними "механикер". Он таращил глаза и что-то объяснял фашистам, показывая пальцами на сибиряковцев. Громче всех кричал Тумке. Фельдфебель, пересчитав пленных, бросился к дверям. Пощелкал запором и, продолжая ругаться, погрозил норвежцу кулаком. Потом солдаты ушли, а у дверей застучали шаги часового.
- Все, братцы, не побывать нам в гостях у английской королевы, - пробурчал Шаршавин.
- Баста! - оборвал его Павловский. - Не до шуток. Нож ищи. А то все откроется.
Качарава и Сараев лежали молча. Говорить не хотелось: погасла последняя искра надежды. Под утро кто-то подошел к их каморке. В маленькое круглое окошечко в двери просунулась рука, и что-то упало на пол. Сараев дотянулся и поднял.
- Перочинный нож, - сказал он Качараве.
- Дай-ка сюда.
Капитан встал, в луче света, проникающего сквозь щель, долго разглядывал.
- Да, перочинный ножик. Я видел его раньше у Шаршавина.
Аватара пользователя
Сергей Шулинин
Редактор
Редактор
 
Сообщения: 3172
Зарегистрирован: 07 Июнь 2008 16:34
Откуда: г. Салехард

Снова за колючей проволокой

Сообщение Сергей Шулинин » 12 Апрель 2012 19:50

В КИЛЕ их посадили в товарный вагон и повезли. Качарава и Сараев были несказанно обрадованы, что все целы и невредимы. А ведь могло кончиться плохо. Но фашисты, видимо, решили, что солдата на судне убили норвежцы. Тумке не мог себе представить, что русские совершили дерзкую вылазку, ведь дверь твиндека была заложена щеколдой, он проверил и убедился в этом.
Кто был таинственный друг, который помог отвести от них подозрение, моряки так и не узнали.
Неделю стучали колеса. Сквозь решетки узких оконцев сибиряковцы видели высокие черепичные крыши незнакомых городов, на стоянках слышали чужой говор. Как-то ранним утром их вывели из вагона и погнали по пустынным унылым улицам. Сараев, который уже мог подниматься, шел, согнувшись, товарищи поддерживали его под руки.
Их поместили в камеру большого концентрационного лагеря No 330, Марине Дулак. В эту мрачную тюрьму близ Гдыни сгоняли пленных моряков. Порядки, заведенные здесь гитлеровцами, отличались особенной жестокостью. В первый же день вместо обуви пленным выдали тяжелые деревянные башмаки. Двигаться в них можно было, лишь делая короткие шаркающие шажки. Неугомонный Шаршавин и тут не обошелся без шутки:
- В таких штиблетах прямо хоть на танцы. Кстати, ребята, а здесь танцы бывают?
- Бывают, бывают, - сдерживая улыбку, сказал Герега, - еще натанцуешься, холка вспухнет.
- Поживем - увидим. Пока холка вспухнет, нас и след простыл.
- Ой, скор ты больно, Анатолий, - покачал головой Алексеев. - У казематов стены толстые.
- Пошумели, и хватит, - вступил в разговор Качарава. - Кстати, стены, даже самые толстые, имеют уши. А побег - это дело серьезное, и впустую болтать нечего. Сначала оглядеться надо.
Утром пленных выгоняли на работу, больные оставались в камере, убирали помещения, мели двор. Иногда сибиряковцев вызывали на допросы, снова и снова спрашивали, нет ли среди них офицеров, знают ли они шифры, расположение минных полей в северных морях. Но никто не ответил на вопросы, так интересовавшие гестаповцев.
Горстка людей с погибшего, но непобежденного советского корабля держалась стойко, и каждый новый день, проведенный вместе, сплачивал их еще сильней. В разговорах часто можно было услышать фамилии тех, кого уже не было на свете: Элимелаха, Сулакова, Матвеева, Дунаева, Черноус, Бочурко. О них говорили, как о живых, которые ненадолго уехали куда-то и обязательно вернутся. Свою группу пленные сибиряковцы, будь то моряки, артиллеристы или плотники, в разговорах именовали не иначе как экипаж.
Вспоминали часто корабль, походы по Баренцеву и Белому морям, к Новой Земле, вспоминали бой с "Шеером".
- А ведь каравана этот самый "Шеер" так и не догнал, - как-то сказал Павловский. - Мы фашистам все карты спутали.
- А может, и догнал, почем ты знаешь? - спросил боцмана Воробьев.
- Нет, точно не догнал, за это я голову на отсечение кладу, - поддержал Павловского Шаршавин. - Иначе бы они не выпытывали у нас обстановку. А потом, помните, ему кто-то перцу дал, он и удрал в Нарвик.
- Хорошо, что капитана с нами не было, - пошутил Копытов. - А с профессора какой же спрос?
Все рассмеялись. Качарава оглядел товарищей и, качнув головой, тихо заметил:
- Хорошо, ребята, что не оказалось среди нас трусов. Смалодушничал бы кто-нибудь, и тогда...
Он не договорил, что было бы тогда, но все поняли.
- Вот мы говорим о "Сибирякове", о товарищах наших, а знаете, кто мы такие? Помните, когда последний раз возвращались в Архангельск из Кеми, рыбаки с нами шли? И старик один раненым солдатам поморскую сказку рассказывал, хорошую сказку про трех сынов. Их мать посылала встретить отца, предупредить, чтобы к бою готовился, на поморские деревни враги напали, старик этих врагов змеем называл.
- Как же, помню, - встрепенулся Алексеев. - Мы тогда с тобой в одной каюте были, а потом еще комиссар Элимелах пришел. Очень ему тогда стариковская сказка понравилась.
- Ты бы ее нам рассказал, Толя, если помнишь, - пробасил боцман. - Я, ребята, сказки народные очень люблю. Особенно когда мальчонком был - ночи мог не спать,
И Шаршавин, как умел, рассказал. Слушали его внимательно, а когда сказ кончился, долго лежали молча.
- Почему я ее вспомнил, ребята, эту сказку? - снова заговорил радист. - Не кажется ли вам, что этот самый младший сын Иванушка как наш "Сибиряков"? Он отцу сигнал подал, что враги его ищут, хотят в море его дружину потопить, а сам погиб, с врагами сражаясь.
- Точно, про "Сибирякова" этот сказ, - утвердительно сказал Воробьев. Сигнал-то мы подали нашим кораблям. Вот здорово, и сказка вроде и правда!
Долго еще беседовали моряки, забыли о сне, о том, что утром их погонят на тяжелую работу.
Однажды среди ночи в камеру втолкнули пятерых. Они в нерешительности остановились, разглядывая лежащих на нарах.
- Принимайте в компанию, - простуженным голосом сказал один из новеньких.
Сибиряковцы поднялись со своих мест. Узнав, что это земляки, да к тому же еще и моряки, обрадовались. Начались расспросы: кто откуда, с какого корабля, в каких водах плавал, где попал в плен? И, как бывает в таких случаях, нашлись общие знакомые. Разговорам, казалось, не будет конца, однако собеседников постепенно становилось все меньше, и вот усталость свалила измученных людей.
С рассветом в дверь просунули бадью с похлебкой, хлеб и пять ржавых мисок для новых узников. Принялись есть. Молча, неторопливо глотали постную, невкусную похлебку. Один молодой парень приглядывался к бородатому, лицу Качаравы. Анатолий Алексеевич почувствовал пристальный взгляд и поднял голову.
- Мы, кажется, встречались в Архангельске? Все гляжу, тот или не тот? Вы капитан Качарава? Верно? - подмигнул новенький. - Узнал я вас, узнал, капитан.
Запретное слово, произнесенное вслух, обожгло сибиряковцев. Все встрепенулись, перестали жевать, настороженно разом посмотрели на говорившего. Только теперь они хорошенько разглядели его: худое прыщавое лицо, блуждающий взгляд, большой рот с гнилыми зубами. И парень сразу показался противным, хотя толком никто не мог объяснить почему. Павловский, сидевший рядом с новичком, положив руку ему на плечо, медленно проговорил:
- Профессор Качарава, запомни, матросик.
Парень съежился, словно придавленный. Он уткнулся в свою миску и быстро, точно боясь, что у него отберут похлебку, начал работать ложкой. Воцарилась неловкая тишина, которую нарушили окрики охранников: "Шнель!26 Шнель!"
Вечером, когда усталые, хмурые люди вошли в камеру, они увидели одного Сараева.
- Профессора увели, - сказал парторг.
Сердца закаленных горем людей дрогнули, все посмотрели в сторону прыщавого: прищуренные его глазки плутовато бегали.
Утром он не проснулся, его труп валялся в дальнем углу: лицо было перекошено, изо рта вывалился язык.
Прибежал сам комендант лагеря, которого за жестокость пленные прозвали зверем. Маленькое существо на кривых ножках махало перед лицами моряков кулачком, поросшим рыжей шерстью, и визгливо что-то кричало.
- Кто удушил? Кто удушил? - повторял за ним
переводчик.
Когда очередь дошла до Шаршавина, он состроил скорбную гримасу и, как бы раскрывая великую тайну, доверительно проговорил:
- Сам себя удушил. Я видел. Душил и плакал.
Комендант оцепенел, потом, сообразив, что над ним смеются, в ярости затопал ножками. Трое гестаповцев схватили Анатолия, выволокли в коридор, долго и остервенело били.
Несколько дней Шаршавин не вставал и оставался в камере с Сараевым.
Четверо моряков жили с сибиряковцами недолго. Их куда-то увели. Прощаясь, один из них горько заметил:
- Не принесли мы вам счастья, ребята. Кабы знали, эту гадину сами бы удушили,
Наступил март тысяча девятьсот сорок третьего года. Первое дыхание весны, первые радостные вести. В порту, куда в последнее время гоняли моряков грузить уголь, произошла встреча с французом из соседнего концлагеря. С ним столкнулся у бункера Калянов.
- Камрад, - тихо окликнул Ивана пленный и, ударяя себя в грудь, сказал: Я маки, партизан, компрене?27
Калянов понимающе качнул головой.
- Сталинград, Гитлер капут, компрене?
Француз двумя руками взял себя за горло и состроил такую выразительную мину, что плотнику все стало ясно.
- Компрене, компрене! - повторил он. - Спасибо, браток. Порадовал.
Вечером в камере только и было разговору, что о Сталинграде. Сибиряковцы, не зная подробностей, поняли: произошло событие огромной важности, фашистам нанесен сильный удар. Сердце забилось надеждой на скорое освобождение, возникали новые планы побега. Но уходило лето, осуществить их не удавалось. Все оставалось по-прежнему: изнурительные работы, скудная еда, душная камера и никаких возможностей связаться с внешним миром. Как-то прямо с работы уволокли невесть куда Ивана Алексеева. Думали, гадали, зачем он понадобился фашистам. Ждали день, другой, сигнальщик так и не появился. Сильнее всех переживал разлуку Шаршавин, он крепко дружил с Алексеевым, таким же, как и сам Анатолий, оптимистом и фантазером. Приятели и спали на нарах вместе, накрывались одним одеялом. Анатолий тщетно пытался хоть что-нибудь выведать у охранников о судьбе товарища, те не отвечали.
Как-то осенью Сараева, Шаршавина и Воробьева отправили на завод "Шайдерейдер и Ошенек" за пивом для лагерного начальства. Втроем они катили тележку, сзади шел охранник.
Хозяином пивоварни был немец. Пока охранник разговаривал со своим соотечественником, сибиряковцы успели украдкой перекинуться несколькими словами с польскими рабочими. Один из них понимал по-русски и сказал, что фашистские армии на фронтах терпят одно поражение за другим, видно, час освобождения не за горами. Сказано это было скороговоркой, а морякам хотелось узнать побольше.
Вскоре случилось то, о чем можно было только мечтать. Предприимчивый хозяин завода, соблазнившись возможностью располагать бесплатной рабочей силой, уговорил начальство лагеря ежедневно присылать нескольких пленных. По счастливому стечению обстоятельств, выбор пал на сибиряковцев. К заводу прикрепили Сараева, Шаршавина и Воробьева, иногда добавляли еще кого-нибудь из команды.
Охранник, сопровождавший моряков, почти не наблюдал за ними. Работали они в разных помещениях, и он лишь иногда заглядывал в цехи, чтобы убедиться, все ли на месте, остальное время сидел в конторе и наливался пивом. Теперь сибиряковцы ежедневно получали подробную информацию о делах на фронте. У них появились верные друзья - польские рабочие Сверчинский, Стахевич и Обрушкевич. Беседуя с ними каждый день, Сараев понял: эти люди регулярно слушали советские радиопередачи и, по-видимому, состояли членами тайных организаций Сопротивления.
Дружба крепла. Поляки помогали русским, чем могли, приносили хлеб, сало, вареную картошку. Спрятав продукты под одеждой, моряки проносили их в камеру и поровну делили между товарищами.
В начале ноября "пивовары", как в шутку называли сибиряковцы работающих на заводе, вернулись радостно возбужденные. Польские друзья сообщили им, что освобожден Киев. "Эх, нет с нами капитана! - горевали моряки. - Порадовались бы вместе! Жив ли он?"
О том, что Качарава жив, узнали лишь в январе сорок четвертого года. Его увидели среди заключенных так называемого офицерского отделения. Капитан еще больше осунулся и шел сутулясь. Заметив во встречной колонне своих, он встрепенулся, начал махать рукой, глаза его загорелись. Замедлив шаг, Качарава задержал тех, кто шел сзади. К нему подбежал автоматчик, толкнул в спину прикладом. Больше экипаж не видел своего капитана: всех пленных офицеров перевели в другой лагерь, в Штутгов.
В марте Стефан Сверчинский сообщил Сараеву, что удалось установить связь с подпольщиками Гдыни. Они обещали помочь в подготовке побега и для начала достать сибиряковцам подложные документы восточных рабочих. Главная сложность заключалась в том, чтобы в нужный момент оказаться всем вместе, ведь моряков гоняли на работу в разные места.
Наконец наступил день, когда Стефан сообщил, что документы готовы. Принять их, тайно пронести в камеру и вручить товарищам Сараев поручил Анатолию. В полдень Шаршавин просигналил: "Все в порядке".
Возвратились, как обычно, под вечер, прикатив тележку с бочками пива. Вошли в камеру и... тут же в дверях появился офицер, сопровождаемый двумя солдатами.
- Механик? - по-русски спросил он Шаршавина.
- Ну, механик, - ответил Анатолий, ничего не подозревая.
- Собирайся, нам нужен механик!
Еще в первые дни лагерной жизни, когда сибиряковцев чуть ли не каждый день таскали на допрос, Шаршавин решил не называть своей настоящей профессии. Радист назвался механиком, так он и значился в списках. Теперь это обернулось трагически.
- А что у вас за машина? - спросил Анатолий. Он желал сейчас только одного - получить хоть небольшую отсрочку, чтобы успеть передать товарищам документы.
- Паровая машина. Поедешь на электростанцию в Штутгов, - ответил офицер.
Шаршавин изобразил на лице разочарование и с печалью в голосе ответил:
-Так я вам не подойду. Я механик по мясорубкам. - И он сделал движение, что крутит ручку. - В артели я работал, ремонт, понимаешь?
Гитлеровец побагровел и приказал солдатам вывести пленного. Анатолий упирался, отпихивал охранников локтями, пытался взобраться на нары. Но его поволокли к дверям. Он успел крикнуть:
- Эх, братцы, невезучий я! Прощайте! И будьте спокойны...
Через час в камеру ворвались разъяренные гестаповцы. Сибиряковцев построили, долго обыскивали, потом переворошили все на нарах.
- Документы? - кричал офицер. - Где еще спрятаны документы? - Он бил людей кулаками, пинал нотами, но никто не проронил ни слова.
Прошло несколько дней. Все были мрачными, подавленными: ведь так все удачно складывалось, и вдруг провал. Анатолий не возвращался. С тревогой ждали моряки: может, еще приведут, может быть, жив. На завод их уже не водили. Снова оборвались связи с миром по ту сторону колючей проволоки. Однажды Котлов решил спросить охранника, некогда сопровождавшего сибиряковцев за пивом, где их товарищ. Лицо немца расплылось в тупой улыбке.
- Тюк, - сказал он, вскинул брови и, поправив автомат, пошел вдоль рядов пленных.
В экипаже осталось двенадцать человек. Была надежда, что жив Алексеев, что он подаст о себе весть. Но о нем ничего так и не удалось узнать.
Аватара пользователя
Сергей Шулинин
Редактор
Редактор
 
Сообщения: 3172
Зарегистрирован: 07 Июнь 2008 16:34
Откуда: г. Салехард

Василек

Сообщение Сергей Шулинин » 12 Апрель 2012 19:52

МНОГО передумал Иван Алексеев этой бессонной ночью в холодном карцере, куда упрятали его гитлеровцы. Вспомнил все, что было с ним с той поры, как фашисты разлучили его с экипажем.
...Случилось это летом сорок третьего. Потребовались люди для работы у богатого хозяина. Отобрали гестаповцы пятнадцать человек. Из экипажа "Сибирякова" среди них оказался один Иван Алексеев. До войны он работал портным, и кличка у него была в лагере Портной. Помещику понадобился человек, умеющий шить, чинить одежду. Иван даже проститься с товарищами не успел, взяли его прямо с работы. Думал, на допрос повели, а вышло иначе. Группу пленных отвезли в живописное местечко на берегу Вислы, и начались новые мытарства. Ивана то гоняли в поле, то заставляли шить в хозяйском доме.
На хуторе, кроме пленных, жили и русские девушки. Угнанных на чужбину советских граждан здесь называли восточными рабочими. Они хоть и считались "вольными", но надзор над ними осуществлялся строжайший. Большинство девушек были из Ленинградской области. Жили они отдельно, а в поле нередко встречались с парнями.
Однажды Ивана заставили копать на хозяйском дворе погреб. Жара стояла, как в пекле. Кидал, кидал землю - заморился, воткнул лопату в глину, вылез из ямы, свернул цигарку, прилег. Глотнул едкого дыма, слеза выкатилась, прищурился, а открыл глаза: девушка идет. По всему видать, русская - одета плохо, на ногах деревянные башмаки. Согнулась в три погибели под тяжестью двух бадей с водой, ноги в коленках подламываются.
Вскочил Иван, подбежал:
- Давайте подмогну! Сорветесь ведь, сестренка.
Девушка подняла ресницы. На Алексеева смотрели огромные голубые, как васильки, глаза. Прочел в них Иван тихую печаль, страданье.
- Давайте подмогну! Нельзя же так, - повторил матрос.
- Что вы, что вы! - девушка испуганно оглядела двор. - Хозяйка увидит. Вот передохну только.
Иван помог поставить на землю бадьи, опустился на колени, вытер пот с лица и аккуратно через край попил холодной колодезной воды.
- Хорошая, студеная, как дома в деревне, - похвалил Алексеев и спросил: Зовут-то вас как?
- Катя Крючкова. А вас?
- Меня Иван Алексеев, а кличут меня тут Портной. Специальность у меня гражданская такая была.
Ну, а сам я моряк, вернее - бывший моряк. Потопили наш корабль.
- А я из города Пушкино, это под Ленинградом, знаете? Много девушек оттуда угнали, кого в Германию, кого сюда, в. Польшу.
- Чего делаете тут?
- Работаем, конца ей нет, работе. Хозяева отдыха не дают, злющие, жадные. А вот простой народ здесь хороший, такой же, как мы, сочувствует, помогает, чем может. Им тоже трудно, ох, трудно!
Девушка схватилась за коромысло, но Иван остановил ее:
- Погоди-ка, Катя, что скажу. Приходи сюда почаще. Завтра сможешь? Я дней пять буду тут в земле ковыряться. Придёшь?
Девушка с минуту помолчала, опустив ресницы, потом тихо, чуть слышно ответила:
- Приду.
С того дня Иван и Катя виделись почти каждый день. И хоть встречи иногда продолжались всего несколько минут, силы у них прибавлялись от коротких, наспех брошенных друг другу слов.
А однажды они провели вместе целый вечер. Он целовал ее горячие губы, чувствовал теплое дыхание на своей щеке, густые Катины волосы приятно щекотали его лицо. От них струился нежный запах свежего сена. Они оба мечтали о времени, когда окончится война. Конечно же, разобьет врага Красная Армия, выручит их из беды. И тогда уже можно будет встречаться не украдкой, а смело идти рядом, у всего света на виду.
Мечтали они с Катей пожениться, бежать вместе задумали, а судьба решила иначе. Теперь рвутся их сердца навстречу, а встретиться не могут.
* * *
Эх, как же нескладно все получается у него в жизни! Ночь тянулась долго, томительно. В который раз достал Иван заветное письмецо, стал читать.
"Здравствуй, Ваня! Пишу я тебе, а у самой руки дрожат и сердце стучит. Думала, уж не увижу тебя больше, и вдруг все так сложилось. Приехал посыльный от вашего пана, Матек, ты, должно, знаешь его, высокий такой блондин. Увидел меня и рассказал про тебя. Нет у меня слов, чтобы описать радость. Мысли путаются от. волнения, да еще Матек торопит: ему ехать надо.
Ты, наверное, думаешь, почему я не пришла тогда? Может, такая мысль была, что я струсила? Нет, Ванюша. Приключилось со мной несчастье. Расскажу все, как было. Помнишь, мы назначили свидание в полночь за овином? Как пришла я домой после нашего сговора, хозяйка велела мне отправляться вместе с управляющим на соседнюю усадьбу, туда муж ее уехал еще с утра. Им нужно было отвезти какой-то груз. Никак я тебе о том сообщить не могла. Потом подумала: "Немец этот живет недалеко, километров двадцать пять от нас, скоро обернусь и к полночи поспею".
Приехали на место, а там хозяева гуляют, самогон пьют. Передала, что велено было, собралась в обратный путь, а он кричит управляющему: "Распрягай лошадей!" Замерла у меня душа: время-то уж к восьми подбирается. "Не поспею, думаю,- если задержусь". Приглашает хозяин к столу, а у меня ноги словно к полу приросли. Но подавила свой страх, выпила рюмку. А хозяин, жирный кобель, полез ко мне обниматься. Сама уж не помню, как вышло, только размахнулась да как ударю его по толстой морде! Вскочила и бежать. Перехватили звери, избили так, что сознания лишилась.
Очнулась. Луна белая, как саван, надо мной висит. Во рту солоно. Вспомнила все, побежала. Сердце вперед летит, а ноги мои за ним не поспевают. Как птица подбитая к гнезду, летела. А тут еще ливень хлынул. Уж не помню, много ли, мало ли бежала, только вдруг мочи не стало, упала. И дума одна: не свидимся уж боле, улетел соколик мой ясный на волю.
Насилу доплелась до хутора. Хозяйка, немка злющая, давай хлестать меня по лицу чем ни попадя.
Ваня, милый! Поведала тебе про то, как все было. Хочется еще поговорить с тобой, да уж Матек за письмом идет. До свидания, родной, шлю тебе поклон. Еще забыла сказать, видела Дусю, она рассказала, как вас схватили. Сама она вернулась и работает неподалеку на одном хуторе.
Василек"
Хоть и крепкий был человек Иван Алексеев, а тут вдруг обмяк. Словно железным обручем сдавило горло, дышать стало трудно, на лбу выступили росинки.
Да, вот почему не пришла Катя. А как он ждал тогда, и сердце словно чуяло недоброе...
Нервничал он в ту ночь. Саша Решин, товарищ, тоже нервничал. Дуся его пришла, а вот Кати не было. Алексеев метался, как волк, попавший в капкан. Друзья понимали его и терпеливо ожидали решения. Минуты не шли, а летели. Когда небо на востоке начало светлеть, он твердо сказал:
- Больше ждать нельзя. Идем! И они отправились в путь втроем. Было это шестнадцатого мая сорок четвертого года. От линии фронта беглецов отделяло больше тысячи километров, шансов добраться к своим было очень мало. Но они упорно шли к заветной цели.
Так минуло две недели. Истощённые, голодные, они еле передвигали ноги. Все, что удалось припасти на дорогу, было давно съедено. Питались корой, корнями, травой.
Однажды ранним утром, когда солнце только позолотило верхушки деревьев, мужчины, оставив Дусю в лесу, направились к уединенному хутору: голод стал нестерпимым. Решились достать еду во что бы то ни стало.
Осторожно подошли к дому. Навстречу выскочила огромная собака, принялась свирепо лаять. И надо же было такому случиться: в доме оказались немецкие солдаты. Бежать некуда, да и сил нет. Гитлеровцы окружили обессилевших парней; тыкая автоматами в грудь, принялись допрашивать: кто такие, зачем сюда пришли?
Снова попали Алексеев и Решин в концентрационный лагерь. Ох, и поиздевался же над ними комендант! Двадцать один день продержали их в карцере - сырой яме, а потом отвезли к прежнему хозяину. Надеялся Иван увидеть Катю, но никто не мог сказать, куда она исчезла.
Днем вместе со всеми Алексеев работал в поле. Вечером пленных запирали в темном бараке за колючей проволокой. Следили теперь за ними строго.
Совсем потерял Иван надежду снова встретиться с девушкой.
И вот когда Матек привез ему письмо, оторопел: от кого бы? Быстро сунул в карман, чтобы не заметили. Прочитать удалось только вечером, в бараке. Так и берег это письмо. Ведь только и осталась у него на чужбине одна радость Катина ласка. Но встретиться опять не удалось.
Утром всех погнали на работу, только Ивану и Решину велено было остаться. Через полчаса их вели под конвоем в штрафной лагерь, который пленные прозвали "Железка". Отсюда узников гоняли на разгрузку колючей проволоки. Работа была тяжелая, руки вечно в ссадинах, кровоподтеках, нарывах.
"Старое припомнили, - понял Алексеев, когда его привели в барак. - Жаль, что не успел написать ответ Кате. Теперь уже не удастся".
Но и в этом проклятом месте моряк не оставил мысли о побеге. Пригляделся к соседям, выбрал, с кем можно поделиться. Народ здесь был отчаянный, почти каждый в бегах побывал. Вскоре сложилась крепкая компания. Прикинули - одним на волю не выбраться, надо больше людей привлечь, просить помощи у заключенных из соседнего лагеря, где режим полегче. Наладить связь поручили Ивану, у которого там оказались знакомые ребята.
Иван всю неделю усердствовал на работе, даже покрикивал на товарищей. Конвоиры хвалили его: "Молодец", - угощали сигаретами. Выдался удобный момент: заболели у Ивана зубы. Боль, правда, была невелика, но щека вздулась. Начал охать. Открыл рот, показывает охранникам, а там два зуба расколоты: кто знает, что покалечили их при допросе.
Зубной врач, тоже из пленных, был только в соседнем лагере. Знали это ребята. Знали и то, что человек он надежный. Через него уже не раз переговаривались.
Охранник доставил Ивана к врачу, а сам пошел в казарму проведать своих коллег. Доктор понял с полуслова, что нужно, сообщил знакомым Алексеева, чтобы пришли. Вскоре появились Иван Ошурков и Лев Портнов. Последнего Иван знал еще по флоту. Выложили они Алексееву свой план: готовился массовый побег в леса, к партизанам.
На шестнадцатое сентября намечалось восстание: снять часовых, уничтожить охрану. После этого группа во главе с Портновым и Ошурковым, вооруженная автоматами, должна внезапно напасть на "Железку". Немцам нельзя дать очухаться, иначе гибель. В "Железке" все должно быть заранее подготовлено, чтобы не было никакой заминки.
- Запаситесь чем потяжелей, - говорили друзья, - и главное - внезапность! А потом решим, как дальше будет.
Но не суждено было осуществиться этому смелому замыслу. Выдал провокатор. Пятнадцать руководителей заговора арестовали. Лев Портнов - главный организатор - был расстрелян. Так Иван потерял еще одного верного друга.
В "Железке" с той поры стало еще строже.Алексеева поместили в карцер. У немцев возникло подозрение, что не случайно ходил он в соседний лагерь.
* * *
Солнце щедро поливало землю невесомым золотом света, но в темную камеру сквозь крохотное окошко пробивался лишь тоненький, как волосок, луч. Он положил светлую заплатку на темное лицо узника, который спал, не подозревая, что на дворе такое чудесное утро. А может быть, узник и не торопился открыть глаза, которые устали видеть перед собой мрачные стены камеры с потеками и плесенью. Иван уже перестал ощущать время и думал, думал о друзьях, о Кате, о том, что еще может ждать его впереди. И будущее казалось беспросветным.
Иван встряхнул головой. "Что же это ты нюни распустил, моряк Алексеев, комсомолец, русский парень! Расхныкался. А может быть, твои товарищи уже вырвались из неволи и бьются с врагом. Толька Шаршавин уж наверняка придумал что-нибудь, и Сараев с Павловским не из тех, чтобы сидеть сложа руки. Жаль еще, что капитана с ними нет. Но, может быть, и он сумел убежать.
"Нет, баста, не удалось дважды, в третий раз убегу. Убегу и вернусь за Катюшей с оружием в руках", - говорил себе Иван.
Заскрипела дверь, в камеру хлынуло солнце. На пороге появились молодой охранник и писарь из канцелярии.
- Вставай, парень, иди в комендатуру, - беззлобно сказал солдат. Алексеев уловил польский акцент.
Идти в комендатуру. Это не доставило радости. "Сегодня воскресенье, вспомнил Иван, - чего-то опять затеял комендант".
Шагнул за дверь, в нос ударил ядреный, пахнущий медом ветерок. Он ласкал щеки и врывался в легкие так весело и поспешно, будто торопился вытеснить из них затхлый воздух камеры. Голова на мгновение закружилась, и сразу стало легче, опьянение сменилось бодростью.
Вот и комендатура. Но охранник его ведет не к начальству. Дверь совсем другая. Матрос перешагнул порог и очутился в светлой комнате со свежевыбеленньгми стенами. Рядом с растворенным окном - женщина. Она делает порывистое движение к нему. Иван вскрикнул от неожиданности. На него смотрели два огромных глаза-василька, плавающих в тумане слез. Он узнал бы эти глаза из тысячи других.
- Катя! Василек!
Девушка прижалась к нему разгоряченным лицом, он почувствовал, как ее тепло, передавшись ему, заструилось по жилам. Катя дрожала от рыданий. Иван не утешал ее, а только крепче прижимал к себе. Оба не находили слов: уста молчали, говорили сердца. Наконец он спросил:
- Как тебя допустили-то сюда, Катюша?
- Я, Ванечка, сестрой твоей сказалась, - шепнула девушка. - Ну и упросила их. На-ка вот тебе.
Она торопливо развязала беленький узелок, В нем был хлеб и пакетик табака.
- Покушай.
Иван растерянно глядел на гостинцы, словно не понимая, зачем они. Он все еще не мог поверить, что рядом Катя, его Катя, гладил ее волосы, повторяя, как в забытьи:
- Василек, Василечек мой, нашла ведь...
После короткой встречи с "сестрой" Ивана отвели в барак. Что повлияло на лагерное начальство, сказать трудно, может быть, просьба девушки тронула их черствые сердца? А кто разрешил свидание? Ведь тем, кто находится в карцере, они не положены. Что, если здесь есть тайный друг?!
Теперь Катя приезжала почти каждое воскресенье, привозила еду, махорку, рассказывала новости, а они становились все интересней.
- Наши недалеко уж, - однажды шепнула Катя. - Скоро здесь будут. Один поляк приехал от самого фронта. Немцы чемоданы собирают.
Через несколько дней Иван услышал гул самолетов, а потом приглушенные раскаты взрывов. Налеты советской авиации участились. У немцев изменилось настроение: они нервничали, суетились.
- Вот что, Катя, - сказал Иван, - нельзя больше ждать, попробую еще разок...
- Куда же, Ваня? Поймают если, убьют сразу, а тут наши скоро...
- Все равно не могу ждать, душа задыхается, я тоже драться должен, понимаешь? Чем раньше воевать начну, тем быстрее встретимся.
Договорились с товарищами устроить побег на следующей неделе. Катя должна была принести Ивану напильник. Бежать решили ночью, распилив решетку в окне, обращенном к лесу; прутья у решетки тонкие. Разведали, что гитлеровцы выставляли теперь втрое меньше часовых, чем раньше, всех, кого можно, гнали на фронт, и бдительность охраны стала далеко не той. Девушка обещала принести напильник в воскресенье.
В пятницу немцы неожиданно отобрали сорок человек и вывезли из лагеря в город Нейштадт. Иван от отчаяния кусал губы.
Пленных поместили в двух деревянных бараках без окон, без отопления; холод стоял в них тот же, что и на улице. Был январь 1945 года. Бараки усиленно охраняла команда - семнадцать солдат - и свора свирепых овчарок. Кормили брюквой, морковью; работать гоняли за пять километров - лес рубить: немцы строили укрепления. Гул орудийной канонады говорил о том, что фронт приближался. И вот наступила пора, когда работы прекратились. Пленных заперли и не выпускали даже по надобности. "Бежать, бежать во что бы то ни стало..."
Как-то ранним мартовским утром вызвал Ивана начальник охраны и велел привести в порядок его вещи, постирать и погладить белье. "В дорогу собираешься, - подумал Алексеев, - значит совсем ваше дело швах".
В комнату, где он работал, заглянул солдат, лицо которого показалось знакомым. Заговорил с Иваном по-русски, напомнил о свидании с девушкой. Рассказал, что он поляк, насильно взят немцами в армию нести караульную службу, назвался Алексом. С недоверием поначалу отнесся к нему Иван (кто знает, что за человек?), а потом решился, заговорил напрямик:
- Помог бы ты нам, парень, спасибо сказали бы, добрым словом вспомнили.
Алекс понял.
Неожиданно для Алексеева поляк начал излагать свой план. Ночью он уберет часового, откроет дверь и выпустит пленных. Только надо выбрать момент получше.
- Через четыре дня я в ночь дежурить буду, - сказал Алекс, - с вами тогда и уйду.
Иван попросил поляка передать письмо Кате. Написал короткую записку.
С волнением ждал ответа, но прошел второй, третий день, а ответа все не было. Может быть, Алекс обманул? Улучил случай, спросил.
- Передал одному русскому, - сказал солдат, - он обещал, что все сделает.
"Не нашел, видно, посыльный девушки, - понял Иван. - Угнали куда-нибудь. Только бы не в Германию! А уж коли так случилось, и там ее разыщу".
Одиннадцатого марта на рассвете в барак не вошел, а буквально влетел Алекс.
- Получен приказ: завтра лагерь будут эвакуировать, а пленных... Говорить даже страшно. Сегодня поставят усиленную охрану.
- Ну, друг, теперь все от тебя зависит, а то конец нам, - тихо сказал Алексеев.
- Нет, нет... я с вами, ждите... Как только вас выведут, поставят в строй, я дам сигнал. Офицера застрелю. А вы уж помогайте...
В голову узникам лезли невеселые мысли. Удастся ли? Таким близким кажется спасение. Вон где-то близко уже гремят взрывы, земля дрожит под ногами. Что может произойти завтра? Впереди одна ночь, всего одна ночь...
Но и ее не было. Не выдержали нервы у гитлеровцев, не стали ждать утра. Лишь начало смеркаться, дверь барака распахнулась, и послышалась команда:
"Выходи!"
На пленных наведены автоматы, злыми глазами уставились овчарки: того и гляди бросятся. По спине пробегали мурашки. Алекс стоял последним в цепи. С надеждой вглядывались в лицо поляка обреченные, пытаясь хоть что-нибудь прочесть на нем, но оно было точно каменное. Конечно, он ничем не должен себя выдать. Действовать надо только наверняка.
Темнота сгущалась. С болот тянуло сыростью, запахами гниющей травы. "Где-нибудь тут..." - подумал Алексеев. Неожиданно небо разверзлось. Ввысь поднялись стрелы прожекторов и беспокойно заметались из стороны в сторону. Где-то недалеко бомбы терзали землю. Все повернули головы: за лесом вставало багровое зарево. В перекрестиях лучей прожекторов иногда появлялись, но тут же вырывались из них светлокрылые птицы - советские бомбардировщики.
Гитлеровский офицер что-то кричал, но его голос тонул в грохоте взрывов. Солдаты замешкались, пленные остановились и как зачарованные смотрели вверх. Алексеев толкнул соседа: "Пора!"
Из тьмы вынырнул всадник на разгоряченном коне.
- Эршиссен28, эршиссен! - кричал он начальнику конвоя.
Как была знакома эта страшная команда!
- Конец... - громко сказал кто-то.
Резко застучал автомат. Конь вздыбился. Офицер, взмахнув руками, опрокинулся навзничь. Стрелял Алекс. Обезумевшая от страха лошадь с застрявшим в стременах всадником бросилась прямо на оторопевших конвоиров.
Все произошло в какие-то доли секунды. Пленные разом, словно по команде, бросились на гитлеровцев, сбивая их с ног.
Аватара пользователя
Сергей Шулинин
Редактор
Редактор
 
Сообщения: 3172
Зарегистрирован: 07 Июнь 2008 16:34
Откуда: г. Салехард

"Экипаж "Сибирякова" следует на Родину!"

Сообщение Сергей Шулинин » 12 Апрель 2012 19:56

К ЗИМЕ сорок пятого года многое изменилось в лагере. Пленных осталось совсем мало. Кормили еще хуже, а на работу водили чаще. Отправленных на фронт дюжих гестаповцев сменили новые охранники, люди пожилые, взятые в армию по гитлеровскому фольксштурму. Они не кричали, не дрались, и комендант был ими недоволен.
В феврале сибиряковцам выдали лопаты и на катере повезли на полуостров Оксив. Здесь старший охраны, хромой ефрейтор, вбил колышек, отмерил сто пятьдесят шагов и приказал копать траншею.
- Могилу, что ли, себе роем? - громко сказал товарищам Седунов.
- Да не похоже, Федя, - ответил Павловский, - уж больно велика для двенадцати человек.
Когда траншея была готова, моряки убедились, что они действительно готовили могилу, но не для себя, а для убитых немецких солдат. Их привозили на грузовиках, сбрасывали в котлован и заставляли сибиряковцев закапывать. Делали моряки это без, понукания, первый раз работа пришлась им по душе.
На следующей неделе заставили рыть новую траншею.
- Что, худы, папаша, ваши дела? - спросил Золотов пожилого охранника. Тот понял, закачал головой.
- Шлехт29, шлехт. Русский зольдатен Висла, - и он показал рукой на запад. - Майн зон ист мордет30.
- Ребята, наши войска у Вислы! - громко крикнул Золотов. Военнопленные бросились обниматься. Немцы переполошились, стали кричать, взяли автоматы на изготовку, с трудом заставили возобновить работу.
Приближение фронта ощущалось во всем: и в том, что чаще стали появляться над Гдыней краснозвездные самолеты, и в том, как вели себя гитлеровцы. Ночами можно было видеть над горизонтом зарницы артиллерийской канонады, а иногда услышать ее приглушенные громовые раскаты. По-прежнему лютовал лишь комендант. Заметив, что с появлением советских штурмовиков пленные не скрывают своей радости, он изобрел новую пытку. Она получила название "смотреть в небо". Тех, кто особенно сильно выражал свой восторг, "Зверь" ставил во дворе, подпирал подбородок доской с заостренным вверху концом. В таком положении люди находились до тех пор, пока, обессилев, не падали с ног, иногда распарывая себе горло. Но ничто не могло заставить заключенных отказаться встречать и провожать взглядом крылатых вестников победы. Одной из жертв этого жестокого наказания стал Воробьев. До этого он все время хворал: кашлял, жаловался на грудь и таял на глазах. Не вынес моряк пытки, упал. Унесли его без сознания куда-то. Думали, в лазарет; отлежится, придет. Но не пришел он больше...
* * *
На рассвете десятого марта по шоссе Штутгов - Гдыня двигалась полуторатысячная колонна пленных, за ней три грузовика с автоматчиками. Люди шли медленно, поддерживая .под локоть слабых товарищей. Они тихо говорили между собой, говорили на разных языках, но хорошо понимали друг друга. Это были плененные фашистами морские офицеры. Среди разномастной толпы можно было увидеть худого чернобородого человека с ввалившимися карими глазами. Это был капитан Качарава.
Из камер их выгоняли поспешно, гестаповцы никогда так не торопились. В чем дело? Недобрые мысли лезли в голову. Куда их ведут? Не в Германию же собираются отправлять?
Вот голова колонны сошла с дороги и двинулась в поле. Ноги вязли в еще не просохшей земле. От нее поднимался пряный запах весны. Люди тяжело шагали, впереди поднялся ропот возмущенных голосов.
- На расстрел! - услышал Качарава. - Вон уж и могила готова. - Обернулся, сердце застучало часто-часто.
Но в эту минуту со стороны шоссе донесся нарастающий гул моторов. Скрежеща гусеницами, мчались танки. Они свернули с дороги в сторону колонны и, словно боясь опоздать, прибавили скорость. Люди стали кричать, падали на колени. "Неужто хотят танками затоптать? - подумал Качарава. - Вот душегубы!" Но случилось другое: бронированные машины разом остановились, их пушки ударили по грузовикам с фашистскими автоматчиками. Машины загорелись. Уцелевшие гитлеровцы, бросая оружие, в страхе разбегались в разные стороны. Их настигали пули, посланные из автоматов. Это уже стреляли пленные.
- Наши, наши! - словно обезумевший, закричал кто-то. Люди обнимались, плакали...
Качарава бежал навстречу грозным машинам, бежал и не мог сдержать слез. "Товарищи, родные", - шептали губы. Вот открылась башня одного из танков. Высунулась голова в кожаном шлеме. Танкист скинул шлем. Качарава разглядел закопченное молодое лицо, спутанный русый вихор. Танкист улыбался, сверкая ослепительно белыми зубами, махал рукой и кричал:
- Хлопчики, валяйте по шоссе к Штутгову. Там наши идут, войска маршала Рокоссовского! Ну, пока!
* * *
Шестеро бежали в лес. За спиной раздавался стрекот автоматных очередей. Немцы палили наугад. Иван Алексеев остановился, чтобы перевести дух: он задохся от быстрого бега. Остановились и его товарищи. Только сейчас Иван разглядел их лица - истощенные, серые, с запавшими глазами. Ни с одним он не был знаком, хотя видел их в лагере. В колонне пленных, которую гитлеровцы собирались расстрелять, они стояли близко, почти рядом. Иван подумал об остальных. "Наверное, тоже разбежались. Жаль, Алекса нет рядом. Где-то он теперь?"
Но размышлять было некогда. Небо вдали по-прежнему полыхало. В низкие тучи уперлись гигантские столбы света. Они то перекрещивались, то снова выпрямлялись, шарили, пытаясь нащупать советские самолеты. Шли бои за город Нейштадт.
Всю ночь грохотала артиллерия, под утро все стихло. По дороге от города на запад тянулись отступающие гитлеровские войска. Отступали торопливо, в беспорядке.
Когда дорога опустела, шестерка беглецов вышла из леса и направилась к Нейштадту. На окраине их остановил советский патруль, проводил в комендатуру, там накормили, уложили спать. На следующее утро всех, кроме Алексеева, направили в часть. Иван заболел, его положили в больницу.
Но недолго болел моряк. Через две недели он уже находился в распределительном полку, примерял новенькую форму. Ему вручили автомат.
Так бывший сигнальщик ледокольного парохода "А. Сибиряков" и узник гитлеровских концлагерей стал бойцом 205-й стрелковой дивизии.
Теперь Иван Алексеев с оружием в руках наступал вместе с советскими войсками. Шел солдат на запад. И всюду-всюду он искал девушку с голубыми, как васильки, глазами.
* * *
В конце марта темной ночью сибиряковцев выгнали из казармы и вместе с другими заключенными погнали в тыл. Из разговоров поняли - отправляют строить укрепления. "Не бывать этому", - передавалось из конца в конец колонны. Моряки решили действовать. На одном из поворотов шоссе, близ небольшой рощицы, Замятин выскочил из колонны к сшиб с ног охранника. Падая, тот пальнул из автомата.
Конвоиры испуганно шарахнулись в сторону. Пленные восприняли это как сигнал к побегу. Где-то впереди началась свалка. Завладев оружием, Замятин открыл по гитлеровцам огонь.
- Ребята, пошли! - скомандовал Сараев, и моряки устремились к роще. Бежали долго, оглядываясь и перекликаясь, чтобы не потерять друг друга. Наконец остановились, сошлись вместе. Боцман, тяжело дыша, окликнул друзей по именам: все. Рядом разговаривала еще одна группа заключенных. Скворцов позвал их. Ему ответили на незнакомом языке.
- Айда с нами! - крикнул Золотов, но там уже никого не было, послышались удаляющиеся шаги. - Чудаки, не в ту сторону пошли, - удрученно сказал гидролог.
- Значит, не по пути, - заметил Скворцов. - Каждый идет в свою сторону.
К утру сибиряковцы добрались до каких-то пустых строений, огороженных колючей проволокой. Видимо, это был заброшенный концентрационный лагерь. Произвели разведку - вокруг ни души.
- Ребята, глядите, здесь какая-то землянка! - крикнул Седунов. Провалился, чуть ногу не сломал.
Осторожно спустились по покатой траншейке. Павловский взял в руки булыжник и, подняв его над головой, толкнул дверь. Заглянул внутрь - тихо. Боцман сделал товарищам знак обождать и скрылся внутри. Через минуту раздался его зычный бас:
- Заходи!
Под .неприметным сверху холмиком, поросшим свежей травкой, оказался просторный чистый блиндаж. Гитлеровцы оставили его совсем недавно. На нарах валялись три автомата, топор, кучка лопнувших пакетов с патронами. В шкафу моряки нашли несколько черствых буханок хлеба в целлофане, котелок с медом, флягу подсолнечного масла, кульки с крупой. Несмотря на то, что все были очень голодны, горячую пищу варить не решались: дым мог привлечь внимание. Павловский сразу принял на себя роль войскового старшины и стал делить хлеб. Он топором разделил на куски одну буханку, остальные оставил про запас.
После короткого совещания решили день-два, если ничего не произойдет, скрываться здесь, выставив наблюдателя. К вечеру все прекрасно выспались и почувствовали себя бодрее. А ночью вышли на воздух, затаив дыхание слушали, как гремит фронт. С рассветом Сараев и Скворцов, вооруженные автоматами, отправились на разведку. Сибиряковцев интересовала дорога, что пролегла метрах в пятистах от землянки и вела к невысокой горе. По ней они собирались двинуться навстречу своим.
Шли молча по кювету, вдоль которого росли низкие деревца и кустики. Приблизились к горе. Тут их внимание привлек звук мотора. Справа по тропинке ехал вражеский мотоциклист в каске. Моряки залегли, стали ждать. Гитлеровец свернул на дорогу и, прибавив газу, умчался в сторону, куда шли разведчики. Медленно они двинулись дальше. Еще полкилометра дорога огибала возвышенность. До слуха донеслась немецкая речь. По дороге навстречу шла, громко разговаривая, группа солдат. Оставаться в кювете было нельзя; пригибаясь, разведчики побежали к горе.
Сараев увидел дверь. Толкнул ее, оказался в коридоре, который, разветвляясь, уходил вглубь. Моряки вошли, решили переждать, когда гитлеровцы минуют гору. Но неожиданно дверь открылась, и фашисты - их было человек пятнадцать - появились в коридоре. Разведчикам не оставалось ничего другого, как притаиться в одном из темных поворотов. Немцы прошли так близко, что до них можно было дотянуться рукой.
Сибиряковцы бросились к выходу, но услышали, что еще кто-то идет навстречу. Раздумывать было некогда. Сараев нажал курок. Фашистский солдат без звука рухнул на землю. Моряки перешагнули через него, сзади послышался топот. Скворцов повернулся и послал вдоль коридора длинную очередь. Пули попали в цель: об этом можно было судить по истошным крикам и возне. Не оглядываясь, разведчики выскочили на дорогу и побежали назад.
В землянку они возвратились не сразу, а сначала, спрятавшись в кустах, выжидали: не будет ли погони? Только убедившись, что их не преследуют, поползли к товарищам.
Отсиживались в блиндаже еще двое суток. В ночь на четвертое марта сибиряковцы оставили свое убежище и пошли, теперь уже все, к грохочущему фронту. Они двигались гуськом по знакомому кювету, а у горы свернули вправо. Где-то по дорогам мчались машины, двигались люди, а они шли и шли в темноте на звук канонады. Когда стало светать, моряки укрылись в окопчике, весь день просидели в нем, прислушиваясь к шуму колес и взрывам тяжелых снарядов.
Стемнело, и моряки снова двинулись в путь, пересекали дороги, обходили черные силуэты построек. Однажды где-то сбоку раздался окрик:
- Вер комт?31
Они ответили очередью из автомата и продолжали идти, перепрыгивая через траншеи.
С первыми лучами солнца по дороге прошли два танка со звездочками на башнях, сердца людей застучали часто-часто. Не хватало воздуха от избытка радости. Вот из кустов выскочили люди в защитных плащах, крикнули:
- Руки вверх! Сибиряковцы, бросив автоматы, опустились на землю.
- Пришли, братцы! - сказал Павловский. - Баста!
По щекам его небритого мужественного лица катились слезы.
Советские бойцы окружили моряков и, не расспрашивая, кто они, стали угощать махоркой, сигаретами. Подошел молодой капитан. Все встали.
- Что за люди? Откуда? - спросил офицер. Сараев выпрямился, расправил плечи и по-военному доложил:
- Экипаж ледокола "Сибиряков" следует на Родину!
- "Сибиряков"? - раздался сзади чей-то голос. Все обернулись и увидели коренастого плотного человека в погонах полковника. Рядом с ним стояло несколько офицеров. Полковник внимательно осматривал задержанных. Взгляд его остановился на боцмане.
- Ваша фамилия случаем не Павловский? - спросил он.
- Павловский.
- Встречались мы с вами. Забыли? Вспомните Белое море, Кемь. Чаёк еще с вами пили. Потом котелочек потерянный. Да неужто не узнали?
Боцман заморгал глазами.
- Комбат! Вот так штука!
- Не комбат, а комдив, - поправил кто-то из офицеров.
Полковник рассмеялся.
- Вот и встретились. А куда теперь думаете?
- С вами на запад, - за всех ответил Сараев.
Аватара пользователя
Сергей Шулинин
Редактор
Редактор
 
Сообщения: 3172
Зарегистрирован: 07 Июнь 2008 16:34
Откуда: г. Салехард

Часть четвёртая. По следам героев

Сообщение Сергей Шулинин » 12 Апрель 2012 19:58

Встречаем корабли

ВO время Великой Отечественной войны "Сибиряков" 25 августа 1942 года, находясь центральной части Карского моря, встретил немецко-фашистский рейдер-линкор "Адмирал Шеер". В результате неравного боя "Сибиряков" был потоплен. Героический бой "Сибирякова" - одна из славных страниц самоотверженной борьбы советских моряков в период Великой Отечественной войны".
Вот все, что в Большой Советской Энциклопедии сказано о гибели знаменитого ледокольного парохода. Трудно объяснить, почему никто не попытался расшифровать короткие, но многозначительные строки. Может быть, это случилось потому, что было неизвестно, остался ли в живых кто-либо из героев, где они. Да и времени очень много прошло с той поры, как над старым ледоколом Сомкнулись студеные воды Карского моря.
В марте 1960 года в редакцию газеты "Советская Россия" пришло письмо. Военный моряк капитан-лейтенант Владимир Георгиевич Реданский писал:
"Есть имена людей, названия городов, кораблей, которые увековечены историей. Кому не известны мужественный "Варяг", революционный "Потемкин", легендарная "Аврора", ставшие символом воинской и революционной доблести, беспримерного подвига, отваги и стойкости?
В одном строю с этими кораблями достойное место занимает ледокольный пароход "Сибиряков". Его поистине можно назвать "Полярным Варягом". Но, к сожалению, еще очень мало рассказано в печати о подвиге его экипажа, совершенном в годы Великой Отечественной войны".
Реданский сообщил вкратце все, что знал об этом событии, о людях, оставшихся в живых, и посоветовал: "Хорошо бы разыскать мужественных сибиряковцев и воздать им должное".
Письмо моряка заинтересовало редакцию. А почему бы действительно не попытаться найти этих людей? Ведь по их воспоминаниям можно воссоздать еще одну героическую страницу истории. Так, с командировок, бесед с людьми, которые имели отношение к памятным событиям, с поисков архивных документов началась работа над повестью. Откровенно говоря, о повести вначале никто не думал. Цель, которую ставили авторы, была скромной: узнать как можно больше о "Сибирякове" и сибиряковцах и подготовить для газеты подробный материал.
Были известны фамилии оставшихся в живых членов экипажа. Но где они сейчас? Естественно, что прежде всего нужно было постараться найти капитана Анатолия Алексеевича Качараву. К счастью, это не составило особого труда. Качарава среди моряков человек известный. Из Мурманского арктического пароходства, куда был послан запрос, быстро сообщили: после войны Качарава плавал на ледокольном пароходе "Леваневский", потом на дизель-электроходе "Байкал", а в настоящее время командует пароходом "Тбилиси". Не так-то просто оказалось встретиться с моряком: он находился в плавании.
- Увидеться с Качаравой сможете лишь недели через две, - известили работники Министерства морского флота.
В начале апреля в латвийском порту Лиепая мы с нетерпением ждали корабль, возвращавшийся из Франции.
- Вам нужен "Тбилиси"? - полюбопытствовали портовики. - Вот видите, черная громада у дальнего причала. Это он и есть, только что подошел.
Рабочие объяснили, как пройти на корабль, и рассказали:
- Во время войны вражеская торпеда ударила в середину корпуса, и пароход раскололся на две части. Однако стальной гигант не погиб: искусные судостроители сумели "спаять" половинки, и теперь он снова бороздит моря и океаны.
Услышав это, мы с удвоенным интересом поспешили к кораблю.
И вот причал. Просим разрешения подняться на борт.
- Повремените немного, всего несколько минут, - отвечают.
Несколько минут вылились в добрый час. Впрочем, это не трудно понять: у моряков, вернувшихся из плавания, много забот. Судно доставило из Франции партию электровозов. К "Тбилиси" медленно приближается огромный плавучий кран. Сейчас начнется выгрузка.
Наконец нас окликнули, провели в просторную каюту. Навстречу поднялся высокий стройный человек лет пятидесяти, с большими карими глазами. Черные волосы чуть подернула седина, левая рука неподвижна - следы войны. Вот он какой, капитан Качарава!
Заложив левую руку за спину, Анатолий Алексеевич медленно прохаживается по каюте и рассказывает сначала сдержанно и спокойно, а потом все более загораясь. Нет, не может капитан без волнения вспоминать о тех днях.
Мы слышим подробности беспримерного боя маленького ледокола с грозным фашистским линкором, узнаем, как погибли комиссар Элимелах и Дедушка Бочурко, как достойно вела себя в плену захваченная врагом горсточка оставшихся в живых сибиряковцев. В блокнотах появляются фамилии людей: и тех, кто, пройдя все испытания, вернулся на Родину, и тех, кто погиб в сражении, в плену.
Конечно, капитан не может припомнить всего, многие детали забыты - ведь прошло столько лет. Не беда, пробелы восполнят встречи с другими сибиряковцами. Условившись с Качаравой о скором свидании, спешим в Ригу.
Времени в обрез. В порту сообщают, что ледокол "Капитан Воронин" скоро уходит, а он нас и интересует. Поднимаемся на борт. Все здесь сверкает удивительной чистотой. Высокий, богатырского сложения человек водит нас по "этажам", с гордостью показывая замечательный корабль. Великолепные каюты, салоны, лаборатории. И все это создано для того, чтобы скрасить полярникам долгие месяцы странствований в суровых арктических морях.
Наш хозяин беззаветно любит свой плавучий дворец. Он здесь дома и ходит в мягких шлепанцах, словно опасаясь поцарапать паркет в салонах и коридорах. Но мы знаем: этот человек в нужную минуту наденет высокие сапоги с отворотами и покажет пример другим в самой тяжелой работе.
Читатель, наверно, догадался - мы в гостях у боцмана Андрея Тихоновича Павловского, того самого, что вынес с горящего "Сибирякова" капитана и парторга.
Могучий соломбалец говорит густым басом, медленно, спокойно. Он, как и Качарава, начал свой рассказ словами; "Случилось это в августе сорок второго". А потом картины подвига одна ярче другой встали перед нами. Записываем новые сообщения о схватке с "Шеером", о походах в Белом море, о смелости и удивительной выдержке капитана Качаравы, о попытке захвата норвежского судна, о зуйке Юре Прошине, о прекрасной душе и мужественном сердце веселого русского парня комсомольца Анатолия Шаршавина.
Как мало времени! Гудок возвещает, что пора на берег. Прощаемся, желаем Андрею Тихоновичу счастливого плавания. В тот день "Капитан Воронин" покидал порт, чтобы встретить в море атомоход "Ленин" и сопровождать его в первом большом рейсе до Мурманска. Оттуда флагманский ледокол советского арктического флота отправится в океан на ледовое крещение.
И вот уже на самолете мчимся в Ленинград. По телефону договорились о встрече с бывшим парторгом "Сибирякова" Михаилом Федоровичем Сараевым. Он работает сейчас заместителем директора Малого драматического театра.
Выглядит Сараев хорошо. Это настоящий атлет. Какой же нужно иметь железный организм, чтобы перенести столько мучений и остаться таким крепышом!
- Здоровье досталось мне в наследство от предков, - говорил Михаил Федорович. - На Волге слыли силачами. Отец запросто подковы гнул. Ну, и спорт, конечно. До войны я очень им увлекался и сейчас не сажусь завтракать, не сделав гимнастики. Как видите, помогает.
Большие светлые глаза Сараева смотрят ясно, открыто. Как они меняются во время рассказа! То видишь в них огонь отваги, то гнев, то тихую грусть, Верно говорят: глаза - зеркало души. Михаил Федорович называет фамилии людей, которые еще не значатся в нашем списке. Он говорит, что жив и здоров Иван Алексеев. Но вот адреса нет.
Новые записи, новые впечатления. Их много. События, о которых нам рассказали, настолько захватывающие, яркие и значительные, что приходит убеждение: в очерке всего не передать. Надо работать дальше и упорно искать новых очевидцев, новые документы, а уж потом браться за работу и, конечно, рассказывать подробно, все от начала до конца.
Так мы оказались в Архангельске. Там снова ждем возвращения корабля. На этот раз встречаем ледокол "Капитан Мелихов". По сходням спускается среднего роста сухопарый человек с тонким орлиным носом.
Вместе с Павлом Ивановичем Вавиловым едем к нему домой, где его с нетерпением ждут супруга, дочки Евгения и Ольга и еще маленькая внучка.
Не без волнения вспоминал бывший кочегар "Сибирякова" дни, проведенные на необитаемом острове, затерянном среди холодных волн Карского
моря.
Как раз в ту пору, когда мы с ним увиделись, газеты писали о четырех отважных советских воинах, сорок девять дней боровшихся с океаном. Вавилов восхищен их стойкостью.
- Вот это люди! - говорит он. - Ведь сорок девять дней. Шутка ли!
Мы напоминаем Павлу Ивановичу:
- А Белуха? Он смеется:
- Это не сравнишь. Ведь они были без руля и без ветрил в чужом море, а я на своей, советской земле. Что бы там ни было, а никогда не отказывался от мысли: спасут, обязательно спасут.
Когда Вавилова сняли с острова, он, как и другие полярники, считал, что сибиряковцы погибли все до единого и в живых остался лишь он. И вот...
Это было после войны. Павел Иванович, вернувшись из дальнего рейса, спешил с парохода. Вдруг в порту его остановил какой-то высокий худой человек. Глянул Вавилов - и обмер, слова застыли в горле. Так, молча, он и бросился в объятия... Качаравы.
Кстати, и товарищи не знали, что Вавилов жив, и, вернувшись на Родину, с радостью зачислили в свой "экипаж" еще одного, человека. Их стало четырнадцать. Но так было сразу после окончания войны. А сейчас... Сейчас их меньше. В 1946 году умер Иван Замятин - сказались былые раны. А еще через два года погиб в авиационной катастрофе на Севере гидролог Анатолий Золотов, Вернувшись на Родину, он снова избрал местом работы дорогую сердцу Арктику. Трагический случай оборвал жизнь этого чудесного человека, беспредельно преданного своему делу. В 1950 году экипаж потерял еще одного своего товарища - Ивана Котлова. Он умер в Архангельске. Здоровье моряка было подорвано суровыми испытаниями, перенесенными в фашистском плену.
Итак, теперь предстояло искать еще семь человек: Николая Скворцова, Серафима Герегу, Федора Седунова и четырех Иванов - Алексеева, Тарбаева, Калянова и Копытова. Где они? Жизнь раскидала людей в разные концы страны. Те, с кем мы уже встречались, высказывали разные предположения. Говорили, что Герегу встречали в Игарке, а Калянова в Тикси, вот и все сведения. Так уж случилось, что в послевоенные годы сибиряковцы не имели возможности собраться вместе. Не простое дело съехаться сразу морякам и полярникам: арктические станции разбросаны по всему Северу, корабли всегда в пути...
А как мало мы еще знали о тех, кто погиб вместе с легендарным ледоколом! Их имена стали известными лишь из рассказов Качаравы, Сараева, Павловского и Вавилова. Причем нас. предупреждали: фамилии могут быть искажены, только на память надеяться, нельзя, надо все проверить. Но где, как?
Вот если бы удалось найти судовую роль - список команды судна. Увы ее не сохранилось в архиве пароходства. Так и уехали из Архангельска, не надеясь, что она когда-нибудь попадет в наши руки. Однако у авторов с каждым днем появлялось все больше помощников. Одним из них стал архангельский корреспондент "Советской России" Игорь Брагин.
- Поезжайте, - успокаивал он, - а я буду продолжать розыски.
И Брагин не подвел. Через две недели от него пришло письмо, к которому была приложена копия с судовой роли ледокольного парохода "Сибиряков", составленной накануне последнего рейса в Арктику. Каким-то чудом она сохранилась в областном партийном архиве. Теперь были точно известны имена, фамилии, год рождения, должности моряков, но, увы, только моряков. В списке не было ни военных связистов, ни артиллеристов, ни пассажиров-полярников. Выход был один - выступать в газете с тем, что было известно, и просить помощи у читателей.
Прежде чем писать, решили повидаться со всеми, кто в той или иной степени имел отношение к памятным событиям. Как было известно, после боя с "Сибиряковым" фашистский линкор появился у берегов острова Диксон. На нем гитлеровцы хотели выместить свою злобу за провал операции. Маленький советский гарнизон дал врагу достойный отпор.
Начальником штаба морских операций на Диксоне в ту пору был Николай Александрович Еремеев. Навели справки. Оказалось, что сейчас он руководит отделом морских арктических операций Главсевморпути.
- Этот человек, - сказали нам, - живая энциклопедия. Советский Север - его стихия. Вряд ли кто сможет рассказать столько, сколько он.
После первой же встречи с Николаем Александровичем мы убедились в точности характеристики, которую ему дали сослуживцы. Он терпеливо отвечал на наши бесконечные вопросы. Ответы его отличались безукоризненной точностью и ясностью, все сразу становилось понятным.
Еремеев отлично знал "Сибирякова", в свое время даже ходил на нем. Хорошо помнил Николай Александрович и людей из экипажа ледокольного парохода: Золотова, Черноус, Элимелаха и многих других. С Качаравой не раз встречался и после войны. Воспоминания Еремеева очень помогли нам. Он разыскал в архивах точный текст телеграмм, переданных Шаршавиным на Диксон после встречи с "Шеером", подробно рассказал о бое Диксона с фашистским рейдером. И, наконец, подсказал адреса, где могут оказаться материалы, содержащие подробности операции "Вундерланд".
Нас поразили многие из этих документов. Враги не могли не оценить мужества экипажа маленького советского судна. Что стоит одна короткая запись в судовом журнале гитлеровского крейсера: "Шеер" вступил в бой с "Сибиряковым". Подумать только - "вступил в бой"! Грозный военный корабль, закованный в броню, способный один выдержать натиск эскадры, всю мощь своей артиллерии обрушил на крохотный беззащитный пароход, и это называется "вступил в бой".
Документальная повесть о подвиге советского ледокола обрастала новыми фактами. Подробности того, как был снят со скалы кочегар Павел Вавилов, рассказал известный полярный летчик Герой Советского Союза Иван Иванович Черевичный. Несколько вечеров мы провели в интересных беседах с его знаменитым коллегой, тоже Героем Советского Союза, Ильей Павловичем Мазуруком. В годы войны Илья Павлович руководил полярной авиацией, он хорошо знал обстановку на Севере того времени, сам был очевидцем многих событий, участником ответственнейших полярных операций.
Тем временем на всякий случай были отправлены телеграммы и письма в Тикси и Игарку. И еще до одного из сибиряковцев дошла наша весточка. Калянов отозвался. Иван Ефимович работает теперь в техническом отделе порта Тикси. Он прислал свою фотографию, воспоминания.
Итак, в нашем активе теперь находилось пять живых сибиряковцев и около десяти человек, которые имели отношение к памятным событиям. Нити, по которым можно было бы искать остальных шестерых человек, оказались оборванными. Ну что ж, эти люди, возможно, откликнутся, когда повесть будет опубликована, решили мы. Так впоследствии и случилось.
Но и во время работы над повестью нередко приходилось делать добавления и поправки в уже написанные главы. Из Архангельска Брагин сообщил, что нашел семью Петра Гайдо. Вскоре он прислал фотографию. На ней были двое, кто второй - родные радиста не помнили. Как узнать, у кого спросить? Качарава, Павловский и Вавилов находились в море, Калянов - в Тикси, не сразу до него доберешься. Не оказалось в это время в Ленинграде и Сараева. А снимок очень хотелось опубликовать. В нашем распоряжении тогда было немного иллюстраций. Пришлось ждать, отложив фотографию до лучших времен.
К середине мая был, наконец, готов первый, краткий вариант повести. Хотелось во что бы то ни стало показать его кому-либо из сибиряковцев. Нам посчастливилось. Анатолий Качарава прислал коротенькую, но очень обрадовавшую телеграмму: "Скоро буду Ленинграде, простою несколько дней". Удалось выхлопотать ему в Министерстве морского флота разрешение на два дня выехать в Москву. Они ушли на чтение повести. Качарава внес поправки, подсказал дополнения.
Никто из сибиряковцев не мог точно назвать фамилию командира артиллеристов. Все хорошо помнили, как героически вел себя во время боя младший лейтенант, какой он был веселый и хороший человек, но вот имя и фамилию никто не называл точно. Было много различных вариантов. И как потом выяснилось, ближе всех к истине был капитан. Он назвал офицера Ничипоренко.
Когда читка рукописей подходила к концу, Качарава вдруг вспомнил:
- Есть одна возможность уточнить фамилию артиллериста. Как я раньше не подумал? Ведь у него была невеста, Галина Коренева, я несколько раз встречал ее в Архангельске, в пароходстве, разговаривал с ней. Если вам удастся ее найти...
Через три дня состоялся телефонный разговор с Галиной Степановной. Ну, конечно же, она точно помнила все о дорогом ее сердцу человеке.
- Никифоренко, Семен, - ответила она. - После его возвращения из плавания мы думали сыграть свадьбу.
У Галины Степановны сохранилась фотография героя, она прислала ее.
Кстати, Качарава расшифровал снимок, присланный Брагиным. Рядом с Гайдо был кочегар Николай Матвеев, тот самый, который метнул в гитлеровца топор во время пленения моряков и получил за это автоматную очередь.
Первый этап розысков сибиряковцев закончился. В июне краткий вариант документальной повести "Сказание о "Сибирякове" был опубликован в газете "Советская Россия".
Аватара пользователя
Сергей Шулинин
Редактор
Редактор
 
Сообщения: 3172
Зарегистрирован: 07 Июнь 2008 16:34
Откуда: г. Салехард

Каждый день приносит новости

Сообщение Сергей Шулинин » 12 Апрель 2012 20:01

ПИСЬМА, открытки, телеграммы. Они начали поступать в редакцию газеты еще до того дня, когда были напечатаны последние главы повести. Москвичи, понятно, пользовались телефоном. Каждый день приносил новые известия. Писали и звонили разные люди: и те, которым было что-либо известно о "Сибирякове" и сибиряковцах, о Диксоне и его защитниках, и те, кто просто хотел выразить героям свое восхищение - пожелать им успехов в работе, долгих лет жизни. Откликались родные и близкие погибших моряков: матери, жены, дети. С ними завязалась переписка, мы просили рассказать биографии сибиряковцев, прислать их фотографии, последние письма. Вскоре начали приходить ответы. Все это дало возможность полнее представить себе образы людей, их внешность, характеры, интересы. Так начался второй этап работы над повестью.
С нетерпением ждали мы, когда подадут о себе знать шестеро, сибиряковцев, разыскать которых ранее не удалось. И вот примерно через месяц...
* * *
Это был ничем не примечательный голубой конверт, каких много приносит редакционная почта. Обратный адрес: Псковская область, Порховский район, деревня Щерепицы, И. А. Алексееву. На листочках из ученической тетрадки твердая рука крупным почерком вывела: "от Алексеева Ивана Алексеевича, бывшего старшины сигнальщиков на ледоколе "А. Сибиряков". Далее следует взволнованный рассказ:
"Знали бы вы, как сильно забилось сердце, когда мне в руки попала газета с повестью о нашем родном корабле! Случилось это на работе. Товарищи, видимо заметив мое волнение, спросили:
- Что, Иван, в газете вычитал?
Не сразу я им ответил. А когда сказал, что сам участвовал в бою с фашистским пиратом, окружили меня товарищи: "Расскажи!" И рассказал я им все, что помнил, от начала и до конца". В заключение Алексеев просил передать сердечный привет своим боевым друзьям, сказать им, что он "в добром здравии, работает в колхозе имени Мичурина, живет в достатке".
Итак, оставалось найти еще пятерых. А пока послали письмо Алексееву, просили вспомнить все, рассказать о мытарствах в фашистском плену, о польских друзьях, что помогали ему во время побегов из концлагерей. Кстати, до письма от Алексеева нам не было известно, что гитлеровцы оторвали его от товарищей, что ему пришлось прокладывать путь на Родину уже с другой группой пленных. Годы многое стерли в памяти его боевых друзей, забыли они сказать нам об этом. И, только получив второе письмо от Ивана Алексеевича, удалось восстановить истину. Так была написана глава "Василек". Появились еще два человека, которых очень хотелось бы разыскать. Это поляк Алекс, который помог советским военнопленным вырваться из лап гитлеровских карателей, и русская девушка Катя Крючкова. Как знать, может быть, и они найдутся?
Бывший старшина сигнальщиков сообщил имена своих подчиненных, погибших на "Сибирякове". Особенно хотелось нам узнать фамилию комсомольца, поднявшего на мачте горящего ледокола флаг Родины, сорванный разрывом вражеского снаряда. Александр Новиков - так звали бесстрашного русского парня. Подвиг человека на мачте видели все, но никто не знал точно, кто это был.
Как много важных фактов принесла нам переписка с одним только Иваном Алексеевичем! Но должны же откликнуться и остальные.
И вот, наконец, пришла весточка от тезки Алексеева - матроса Ивана Григорьевича Тарбаева. Работает он сейчас лесорубом в Устьянском районе Архангельской области. Иван Григорьевич благодарил, что ему помогли разыскать товарищей, "...о которых я очень часто вспоминал дома, но не знал, где они, что делают. Желаю им всем, - писал Тарбаев, - счастья в жизни и успехов в труде во имя нашего светлого будущего. И пусть господа империалисты не грозятся войной. Нас не запугаешь, кулак у нас увесистый". Тарбаев, прочитавший в газете повесть, тоже внес свои дополнения, уточнил детали многих событий.
Первые сведения о том, что жив и здоров Иван Копытов, пришли из Сибири. "Спешим сообщить, - писал нам заместитель начальника цеха завода "Сибтяжмаш" Р. Меркер, - что Иван Копытов работает у нас сталеваром. Скоро он уйдет на заслуженную пенсию. Наш цеховой фотолюбитель старший мастер Путенко сфотографировал на днях товарища Копытова. Снимок мы вам посылаем". Так наладилась связь еще с одним из сибиряковцев.
С нетерпением ждали новых сообщений. В конце июня раздался телефонный звонок. Старый полярник С. Л. Гезин рассказал, что, по дошедшим до него сведениям, Серафим Герега работает прорабом в "Игаркстрое". В тот же день в Игарку полетела телеграмма. Ответ не заставил себя ждать. Однако откликнулся не сам сибиряковец, а его товарищи: "Ваша телеграмма Серафиму Гереге не вручена, он в Красноярске". Но и эта весть очень обрадовала: еще один из героев жив и здоров. Теперь мы не сомневались, что вскоре найдем его самого. Так и получилось. Через два дня пришло письмо из Емельяновcкого района Красноярского края. Начальник эксплуатации автотранспортного хозяйства стекольного завода Ю. А. Костенко сообщал: "Разыскиваемый вами Серафим Герега работает у нас вахтером. Он живет в поселке "Памяти 13 борцов" на улице Гурского, 12".
Не успели поблагодарить товарища Костенко и отправить телеграмму Серафиму Зосимовичу, как получили новое письмо. Красноярский журналист Александр Задунов уже побывал у Гереги и прислал статью и фотографии сибиряковца.
Мы узнали, что в августе 1959 года по совету врачей Серафим Зосимович распрощался с Заполярьем и переехал на юг Красноярского края. В поселке "Памяти 13 борцов" он купил домик, но усидеть в нем не мог - пошел работать.
Наш красноярский коллега побеседовал с Герегой, узнал от него некоторые подробности, которые нам были не известны, рассказал, как вернулся сибиряковец домой и снова стал работать в Заполярье.
Уже после войны четырнадцать лет работал Серафим Зосимович на Крайнем Севере. Он строил дома на Таймыре, на шахтах и зимовках Хатангского района, на Земле Франца Иосифа. В Игарке ему довелось встретиться с капитаном Качаравой, боцманом Павловским. А однажды увидел гидролога Золотова. Не знал тогда Серафим Зосимович, что Анатолия Золотова обнимает в последний раз. Об остальных своих товарищах Герега узнал только из газеты.
А как же случилось, что в коллективе автохозяйства, где Серафим Зосимович работает с сентября 1959 года, никто не знал о его подвиге? Да просто об этом никогда не было разговора.
Весть о героизме сибиряковцев пришла в поселок "Памяти 13 борцов" так. Инженер автобазы Анатолий Андреевич Рудняк принес домой газету "Советская Россия". Повесть прочитала его супруга - Татьяна Александровна. Встретила фамилию Герега.
- Да это же наш сосед, - сказала она мужу.
Решили проверить. Только тогда Серафим Зосимович и признался, что действительно был участником беспримерного сражения. Начались расспросы. Так товарищи по работе впервые узнали о том, что в их коллективе трудится такой замечательный человек.
Подвиг не забывается. О нем все равно узнают люди. И если о многих подвигах становится известно не сразу, а лишь через долгие годы, то, очевидно, потому, что герои, как правило, не хвастливы. Они не бьют себя в грудь, не напоминают о том, что сделали. Но порой, посадив на колени детей или внучат, расскажут им вдруг такое, от чего гордостью наполнится сердце.
Дети Серафима Зосимовича стали взрослыми. Дочь Надежда инженер-проектировщик лесных дорог, Вера окончила медицинский институт. Хорошим производственником слывет сын Иван. У него двое ребят, Валерий и Надя. Они любят гостить у дедушки и бабушки. Нет для них ничего интересней, как, усевшись рядом с дедом, слушать рассказы о его странствиях по Заполярью, посмотреть фотографии из старого семейного альбома.
К этому времени стали нам известны биографии многих сибиряковцев. Из села Емец Архангельской области прислала письмо сестра вожака комсомольцев "Сибирякова" шифровальщика Миши Кузнецова. Анастасия Васильевна сообщила, что он. погиб, когда ему шел двадцать восьмой год. Нет, не случайно молодежь корабля выбрала Михаила своим секретарем. Это был энергичный человек. После окончания средней школы Кузнецов пошел в педагогическое училище, потом работал преподавателем, инспектором Емецкого районного отдела народного образования. Действительную военную службу проходил в Черноморском флоте. А когда вернулся домой, его назначили инструктором Емецкого райкома партии. Оттуда он и был мобилизован.
"С юных лет Миша был страстным комсомольцем, - пишет Анастасия Васильевна, - до сих пор его здесь помнят как хорошего, отзывчивого товарища".
Трогательны воспоминания о погибшем сыне и его друзьях Елизаветы Александровны Прошиной. Она рассказала, каким чутким и нежным был Юра. Прошина хорошо знала Николая Григорьевича Бочурко, семью третьего штурмана "Сибирякова" Павла Иванова. После войны в северном порту мыс Ильи ей привелось встретиться с Иваном Замятиным, который и поведал ей о том, как погиб Юра "Младен - большие глаза", самый молодой член экипажа. Случайно уцелела его фотография.
"Это последние снимки перед уходом в рейс, - пишет Елизавета Александровна, - квартиру нашу разбила немецкая фугаска, и я в земле нашла единственное уцелевшее письмо от сына, причем последнее, и вот эту фотографию".
О том, как была освобождена из плена колонна обреченных на смерть людей из лагеря Штутгов, рассказал в письме Яков Герасимович Гришков. Читатель, наверно, помнит, что среди заключенных в этой колонне находился капитан "Сибирякова" Анатолий Алексеевич Качарава.
"Это было ранней весной 1945 года, - пишет Я. Г. Гришков. - Наши войска (в том числе и 1-я Гвардейская танковая армия, в которой я служил) прижали гитлеровцев к Балтийскому морю в районе Данцига и Гдыни. На одном из первых танков ("Т-34") я вошел в прорыв и мчался по дороге. Тут стали нам встречаться на обочинах шоссе трупы людей в полосатой одежде. Догадались: где-то впереди движется колонна пленных. Прибавили газу. Дальше все было так, как рассказывается в газете. Еще одна деталь.
Вечером в населенном пункте (название уже не припомню) снова встретился с освобожденными из плена товарищами. Среди них было много больных. Устроили лазарет. К счастью, в деревне нашелся польский врач, у которого была целая аптека. Он оказал больным первую помощь.
Потом группа бывших узников пригласила меня к себе. В небольшой комнате сервировали стол, очень скромно, конечно. Все были взволнованы, у многих на щеках сверкали слезы. Товарищи рассказали об ужасах фашистского лагеря Штутгов. Тысячи людей погибли там от голода, болезней, расстрелов. Но, несмотря ни на что, в лагере шла борьба, действовал подпольный штаб.
Среди товарищей находился капитан погибшего ледокола "Сибиряков", худой, чернявый. Видимо, это и был Анатолий Алексеевич Качарава, о котором рассказано в газете".
Героически погибли комиссар "Сибирякова" Зелик Абрамович Элимелах и старший механик Николай Григорьевич Бочурко, открывший кингстоны. Хотелось побольше узнать об этих замечательных людях, отыскать их фотографии.
И вот раздался телефонный звонок. С нами разговаривала Мария Петровна Бочурко - жена отважного сибиряковца. Она сообщила, что у нее сохранилось много фотографий мужа и есть одна, где он снят вместе с Элимелахом. Снимок был сделан незадолго до, гибели.
На другой же день Мария Петровна приехала к нам в редакцию.
- Николай Григорьевич родился в Белоруссии, в семье железнодорожного мастера, - рассказала она. - Отец его, Григорий Романович, хотел, чтобы сын стал горным инженером, посылал его учиться. Но вышло иначе: Николая звало море. Юноша уехал в Архангельск и поступил кочегаром на пароход. Старшим механиком Бочурко стал, пройдя все судовые технические специальности: он был машинистом, четвертым, а затем третьим и вторым механиком. Без отрыва от работы защитил диплом инженера. Любил он своего "Сибирякова", его старую машину. Так любил, что, признаюсь, ревновала я Николая Григорьевича к ней. Бывало, даже дома только и разговоров, что о родном корабле, о машине, о друзьях-товарищах. А их у Бочурко было много.
Мария Петровна рассказала, что в последние годы крепкая мужская дружба связывала Николая Григорьевича с Элимелахом. Она хорошо помнит этого живого, энергичного человека, всегда внимательного и чуткого. Зелик Абрамович был частым гостем в их доме. За два месяца до гибели "Сибирякова" кто-то из сослуживцев сфотографировал друзей на палубе корабля. Этот снимок Мария Петровна особенно берегла.
Чем больше людей включалось в работу, тем отчетливее вырисовывались характеры сибиряковцев. Порой начинало казаться, что мы сами встречались с героями, знали их лично. Нам хотелось быть скрупулезно точными в своем рассказе, но иногда мы поступали так, как подсказывало сердце.
Элимелах! Мы знали его на корабле. Но вот появилась Мария Петровна Бочурко и раскрыла его в ином свете, где на первом плане были уже не служебные качества, а духовная красота, чуткость и удивительная сердечность комиссара. Мы получили письмо от его брата Давида. Узнали новые данные из биографии Зелика Абрамовича. В 1927 году он окончил в Гомеле школу металлистов, уехал в Керчь, работал на заводе. Потом был в Николаеве секретарем комсомольской организации школы морских летчиков. В 1930 году Элимелах переехал в Москву, там закончил партийную школу и затем стал заместителем по политической части ледокольного парохода "А. Сибиряков".
Из письма Д. А. Элимелаха стало известно о телеграмме, отправленной им брату в Архангельск, о трагической гибели матери, расстрелянной фашистами в белорусском местечке Носовичи.
После опубликования в газете рассказа о "Сибирякове" значительно пополнился альбом фотографий героев. Теперь мы имели портреты большинства основных действующих лиц.
Очень обрадовало письмо В. Ф. Самарина. Он прислал несколько любительских фотографий отважного радиста Анатолия Шаршавина, с которым Самарин служил на полярной станции в Тикси. "Анатолий был веселый, деятельный парень, душа наших комсомольцев, - вспоминает полярник. - Таким он и остался в наших сердцах навсегда".
Приходили новые сведения и о ледоколе. "А знаете ли вы, как наш "Сибиряков" помогал молодой Советской республике в годы ее становления? писал бывший кочегар ледокольного парохода Степан Ильич Рубцов. - Ходили мы на нем из Архангельска 8 голодном двадцатом году. Таскал за собой "Сибиряков" на буксире четырехмачтовый парусник - угля-то не хватало".
А вот с нами заговорили те, кто шел проливом Вилькицкого в караване судов.
* * * "...Пишу вам и очень волнуюсь. Это понятно.
Я один из тех, которые своей жизнью, счастьем строить великое будущее нашей страны обязаны отважным сибиряковцам. Это они прикрыли нас своей грудью, приняв неравный бой с гитлеровским линкором "Адмирал Шеер".
Работал я тогда машинистом на пароходе "Комсомолец Арктики", который в числе других судов каравана шел на восток. Хорошо помню день 25 августа 1942 года, когда была получена тревожная радиограмма и "Красин" повел нас во льды проливом Вилькицкого. Мы не знали тогда всех подробностей, но восхищались стойкостью и мужеством товарищей, принявших неравный, жестокий бой с врагом. В моем сердце навсегда сохранятся имена Элимелаха, Бочурко, Шаршавина, Качаравы, Сараева и других героев с "Сибирякова". Спасибо им.
И. В. Русинов, научный сотрудник института экономики Академии наук СССР".
* * *
Слова восхищения, благодарности сибиряковцам шлет матрос с парохода "Дежнев" В. Коробицин, полярницы Е. Чупилко и М. Старидворская и многие, многие другие.
Бывший заместитель политрука теплохода "Двина" П. Филев, ныне директор Тотемского маслозавода Вологодской области, рассказал о походе советских судов без конвоя в Америку. Он-то и поведал историю удивительного рейса "Двины" в Нью-Йорк с деревянными пушками.
Многие читатели сообщают подробности о бое, который вели с "Шеером" полярники Диксона. В большинстве своем это участники памятного сражения. "Мы мстили за "Сибирякова", - пишет бывший матрос Н. Русанов. - И хоть силы наши не могли сравняться с огневой мощью врага, мы его все-таки пересилили: "Шеер" бежал". Письма подобного содержания прислали бывший артиллерист батареи С. Майоров, работник политотдела К. Алексеев, бывший моряк Р. Левитин. Их рассказы помогли нам полнее воссоздать картину боя маленького полярного порта с морским пиратом.
На ледокольном пароходе "Дежнев" среди других моряков сражался и был ранен матрос Гурген Тонунц. И он откликнулся, прислал письмо. Сейчас Гурген Оганесович - известный советский киноартист. Тот самый, который сыграл Насреддина в фильме "Насреддин в Ходженте", роль Камо в кинокартине "Лично известен". Встретиться с киноартистом оказалось делом не простым. Он то был на съемках, то выезжал из Москвы с гастролями. Встреча с Гургеном Оганесовичем состоялась в дни, когда дописывались эти последние страницы. Так удалось узнать о том, что происходило на "Дежневе" во время боя с "Шеером". В этом, сражении Тонунц был ранен в обе ноги и руку. А когда вылечился, уехал на фронт, стал разведчиком, награжден несколькими боевыми орденами и медалями.
* * *
Снова прислал нам письмо и Владимир Георгиевич Реданский, тот самый военный моряк, который посоветовал редакции разыскать сибиряковцев, рассказать о подвиге советского ледокола. Пока мы работали над повестью, он успел получить очередное офицерское звание и стал капитаном третьего ранга. Он вложил в конверт фотографию памятника защитникам Диксона, погибшим в бою с вражеским линкором. Пришла весточка и от дочери артиллериста Василия Дунаева Любы.
"Когда погиб отец, мне было семь лет, - пишет она. - Подробности о его смерти мы с мамой узнали лишь из газеты. Я горжусь, что мой папа был таким". В конверт Люба вложила фотографию отца, ту самую, которую он когда-то надписал сыну.
И, наконец, еще одна важная новость. Трудно передать, как она нас обрадовала. В августе 1960 года Указом Президиума Верховного Совета СССР была награждена орденами и медалями большая группа работников Министерства морского флота. В числе награжденных значилась фамилия Павла Ивановича Вавилова. Ему присвоили высокое звание Героя Социалистического Труда. В тот же день мы отправили Вавилову телеграмму. Через несколько дней получили из Архангельска снимок: Павел Иванович в гостях у моряков. В эти дни его приглашали на все корабли: полярным морякам очень хотелось повидаться, побеседовать с ним.
Когда рукопись была уже сдана в издательство, нам стало известно, что жив и здоров еще один сибиряковец - плотник Федор Седунов. Сейчас он работает в Мурманске.
* * *
Еще в годы войны сложилась традиция: советские корабли, проходя мимо острова Белуха, приспускают флаги и салютуют гудками. Северные мореходы от
дают честь своим товарищам, погибшим в неравном бою, отдают честь "Сибирякову".
Мужественный "Варяг", революционный "Потемкин", легендарная "Аврора"! Вечно живы в сердцах советского народа подвиги экипажей этих боевых кораблей. Наш современник прибавил к этой овеянной славой эскадре еще одно имя героический "Сибиряков".
Аватара пользователя
Сергей Шулинин
Редактор
Редактор
 
Сообщения: 3172
Зарегистрирован: 07 Июнь 2008 16:34
Откуда: г. Салехард

Примечания

Сообщение Сергей Шулинин » 12 Апрель 2012 20:03

1 Водоизмещение - 1 383 регистровые тонны, длина - 73, 4 метра, ширина 10, 9 метра, скорость хода - 13 узлов. Во время войны на "Сибирякове" было установлено 2 - 76мм и 2 - 45мм орудия.
2 Небезынтересно напомнить, что именно здесь, в Поморье, зародилась идея о возможности плавания на восток, в Китай. Северо-Восточным проходом. Эту мысль еще в XVI веке высказал в беседе с итальянским историком Пауло Дживио московский посол в Риме Дмитрий Герасимов. В подтверждение своих слов Герасимов показал Дживио чертеж Севера России, который считается самой древней картой Ледовитого океана.
В конце XIX века выдающийся полярный исследователь А. Норденшельд, совершивший поход из Европы на Дальний Восток по Северо-Восточному проходу за две навигации, заявил что нецелесообразно использовать этот морской путь в качестве транспортной дороги. Многие иностранные ученые считали, что плавание по Северо-Восточному проходу за одну навигацию исключено. И только советские полярники верили в будущее арктической трассы.
3 Зуек - поморское название юнги.
4 Клотик - точенный из дерева кружок, надеваемый на верхушку мачты. На нем может уместиться разве только птица. У моряков бытует шутка: "Пить чай на клотике".
5 Боцман на большом корабле (англ.).
6 Каргоплан - план размещения грузов на судне.
7 Фалинь - пеньковый трос, привязанный к носовой части шлюпки.
8 Анкерок - двух-трехведерный бочонок для пресной воды или вина.
9 Марс - наблюдательная площадка на фок-мачте.
10 Голомя (или голомянье) - поморское название открытого моря.
11 Грумант - старинное поморское название Шпицбергена.
12 Рында - корабельный колокол.
13 Пуночки - полярные воробьи, самые "закаленные" арктические птицы.
14 Впоследствии выяснилось, что это был фашистский рейдер - "карманный" линкор "Адмирал Шеер". Скорость его хода - 28 узлов, дальность плавания 21500 миль, вооружение - шесть 280-миллиметровых орудий, восемь 150-миллиметровых, шесть 105-миллиметровых, восемь 37-миллиметровых, восемь торпедных аппаратов и два самолета.
15 Страна чудес (нем.).
16 В немецких документах эти суда именуются либо линкорами, либо тяжелыми крейсерами. "Адмирал Шеер" часто называют "карманным" линкором.
17 СКР - сторожевой корабль.
18 Ныне имена этих полярников известны всей стране. В. В. Фролов - бывший директор Арктического и Антарктического института, умер в 1960 году. М. М. Сомов - Герой Советского Союза, доктор географических наук, возглавлял первую советскую антарктическую экспедицию, был начальником дрейфующей полярной станции.
19 Кранцы - на военных судах ящики у бортов, в которых хранится запас снарядов.
20 Вынести вон (нем)
21 Пожалуйста (нем.).
22 Твиндек - межпалубное помещение для груза.
23 Довольно (нем.).
24 Переселение (нем.).
25 Заботиться (нем.).
26 Быстро! (нем.).
27 Понимаешь? (фр.).
28 Расстрелять! (нем.).
29 Плохо (нем.).
30 Мой сын убит (нем.).
31 - Кто идет? (нем.).
Аватара пользователя
Сергей Шулинин
Редактор
Редактор
 
Сообщения: 3172
Зарегистрирован: 07 Июнь 2008 16:34
Откуда: г. Салехард

Пред.

Вернуться в Международная поисковая операция "А. Сибиряков"



Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 2

Керамическая плитка Нижний НовгородПластиковые ПВХ панели Нижний НовгородБиотуалеты Нижний НовгородМинеральные удобрения