Водолазов Александр. ТАМ, ЗА ДАЛЬЮ НЕПОГОДЫ

Гадюшник. Отдельные объемные публикации или сборники продуктов воспаленного воображения различных "правдорубов".
Предуведомление: публикуемые в данном разделе "материалы" представляют собой искажение фактов, откровенную ложь и "вольный художественный свист".

Посвящается поклонникам НЛО в Антарктиде, беспощадным обличителям и любителям прочих говорящих собак.

p.s.: Серпентарий (от лат. serpens, родит. падеж serpentis — змея) — помещение или пространство (например, парк) для содержания змей с целью получения от них яда; разновидность террариума. В большинстве серпентариев есть змеи, которых посетители могут подержать в руках, не опасаясь вреда. © Wikipedia

Водолазов Александр. ТАМ, ЗА ДАЛЬЮ НЕПОГОДЫ

Сообщение [ Леспромхоз ] » 26 Январь 2010 00:04

Александр Водолазов
ТАМ, ЗА ДАЛЬЮ НЕПОГОДЫ
Описание жизни Александра Васильевича Светакова

Попытка реконструкции на фоне реальных исторических событий,
с использованием доносов, справок, протоколов допросов?
газетных статей, а также другого архивного материала

Отрывки из неизданной книги

"Голоса Сибири". Выпуск 3-4
Кемерово
Кузбассвузиздат 2006
© 2004 - 2006. Коллектив авторов.

ОБСУЖДЕНИЕ КНИГИ И КОММЕНТАРИИ: http://www.polarpost.ru/forum/viewtopic.php?f=19&t=2347

Содержание:

  1. Предисловие для читателей альманаха «Голоса Сибири»
  2. Гонка за колымским золотом
  3. Неудавшаяся экспедиция
  4. Преступление во льдах
  5. «Челюскин» в Чукотском море был не один
  6. Растопить лёд Арктики
  7. С новым, 1937 годом!
  8. «По мере продвижения к социализму...»
  9. Шмидт переходит Рубикон
  10. Отступление. Пример для подражания
  11. Бергавинов спасает Светакова
  12. Ледяное небо 1937 года
  13. Падение кумира
  14. «Браток»
  15. Последний побег на Север
  16. Звезда Шмидта заходит на востоке
  17. Зимовка
  18. «Вышивал сердитый Сталин...»
  19. «Я обращаюсь к советскому правосудию»
  20. «Вы отъявленный враг!»
  21. «Александр Васильевич, я вас оклеветал!»
  22. На сталинской «Стройке века»
  23. «Повторник»
  24. Эпилог. «Признать умершим»
Аватара пользователя
[ Леспромхоз ]
Редактор
Редактор
 
Сообщения: 11087
Зарегистрирован: 02 Июль 2007 00:17
Откуда: Петрозаводск

С НОВЫМ, 1937 ГОДОМ!

Сообщение [ Леспромхоз ] » 27 Январь 2010 21:20


Лишь только отпраздновали Новый, 1937 год, в Москве состоялся «процесс Пятакова – Радека». Пятакова не спасла его людоедская инициатива лично расстрелять Зиновьева с Каменевым, а заодно и собственную жену. Его, а с ним еще 16 человек, обвинили в создании подпольного троцкистско-зиновьевского центра, в попытках реставрировать капитализм, в массовом саботаже и шпионаже. Всех обвиняемых расстреляли.

Политуправление ГУСМП немедленно откликнулось радиоциркуляром: «Нужно до конца и без остатка выкорчевать корешки троцкистского предательства и измены». На зимовках, пароходах, ледоколах, приисках, геологических партиях, на всех предприятиях ГУСМП народ живо откликнулся на призыв и принялся «выкорчевывать».

В январе Светаков решил осуществить давнюю мечту. Еще в июле, когда он только прилетел в Тикси, он заметил у уреза воды знакомый силуэт своего крестника – «Прончищева». Того самого, что Светаков своими руками вместе с Павлом Хмызниковым достроил и спустил на воду в Алексеевском затоне четыре года назад.

У шхуны оказалась несчастливая судьба. Сначала Хмызников посадил ее на камни на траверзе Алдана, где она и зазимовала. В следующую навигацию ее кое-как залатали, и она продолжила путь в Тикси. На выходе из Лены в море она опять оказалась на камнях, с грехом пополам дошла до Тикси, по дороге проломив борт о льдину, и с тех пор оставалась никому не нужной. Ее корпус был весь в дырах, трюма и машинное отделение затоплены, но оставалась вполне пригодная машина. У предшественников Светакова не было ни сил заниматься ее ремонтом, ни желания списать по акту. Чтобы совсем не затонула, шхуну трактором наполовину вытащили на берег, где она тихо и догнивала.

Но на рейде стояла однотипная шхуна «Пахтусов». Корпус судна был вполне исправен, но машина требовала капитального ремонта, который в Тикси выполнить было некому. Светаков решил сделать из двух развалюх одно полноценное плавсредство для следующей навигации 1937 года.

Сказано - сделано. Он собрал десяток специалистов, которые за пару недель сняли исправную машину с «Прончищева», перебрали ее и установили на «Пахтусове». Работа была тяжелая, на морозе, практически без каких-либо средств механизации. Он не жалел ни премиальных, ни спирта, поощряя особо старательных. Но зато практически из ничего сделал новехонькую шхуну. И тем гордился, как всегда гордился удачно выполненной работой.

Разломанный корпус «Прончищева» пошел на дрова. Вот тогда-то впервые и прозвучало из уст парторга Когана, а затем в местной газетке страшное слово-приговор – «Вредительство!». Редактором газетки была жена парторга – Смирнова.

В середине февраля Коган собрал очередное собрание партячейки. В повестке дня был всего один, невинный с виду, вопрос: обсуждение статьи некоего стахановца - грузчика Сидоренко «Что мешает подготовке порта к навигации 1937 года?».

Самой статьи никто в глаза не видел, газета была только-только из типографии. Потому ее содержание кратко изложила Смирнова.

Светакова сразу насторожило то, что «стахановца» Сидоренко он пару недель назад выгнал с работы и отправил в Якутск за неоднократные случаи бракодельства и прогулы.

Собственно о работе порта, его начальника, о подготовке к следующей навигации было немного. Статья была неким собранием старых обид наказанных, недовольных, обделенных Светаковым. Опять мусолилась история с плохо хранящимися грузами (к тому времени основная их часть уже была в новых складских помещениях, оставшиеся надежно укрыты на грузовых площадках), о грубости, самоуправстве и т.п.

Далее следовали политические выводы: Светаков пытается подмять под себя парторганизацию, руководить единолично, болезненно реагирует на попытки поправить его, игнорирует советы парторга. Партийцы, стахановцы неоднократно пытались воздействовать на товарища Светакова, но тот критики не принимает. Несамокритичное отношение к своим поступкам закономерно привело начальника порта на путь открытого вредительства. Далее следовал трогательный рассказ о гибели «Прончищева».

Светаков все понял. Никакого обсуждения статьи не предполагалось. Да и не могла партячейка ее всерьез обсуждать. В порту, на двух полярных станциях, на радиоцентре с трудом набиралось человек сорок партийцев. Пришли, как обычно, чуть больше половины, остальные были на вахтах, дежурствах, кому-то помешала добраться погода. Большинство мало понимало, о чем речь. На этом и строился расчет: пара выступлений под протокол и... приговор. Светаков внутренне подобрался. Страха не было. Было одно желание – покончить с этим раз и навсегда.

Первым начал сам Коган:
- Газета правильно подняла вопрос. И в редакцию, и в парторганизацию поступает масса сигналов о твоем недостойном поведении, бонапартизме, грубости. Ты, товарищ Светаков, забыл об ответственности перед партией. Последний случай с «Прончищевым» переполнил чашу терпения. Известны ли тебе слова товарища Лазаря Моисеевича Кагановича, который сказал, что крушение или авария судна подобны поражению целой воинской части?

Столь неформально упомянув Кагановича, Коган не нарушал партийную традицию, требующую величать руководителей партии и правительства исключительно «товарищ» без упоминания имени и отчества. Исключение в партии делалось для одного Кагановича, чтобы не путать его с братом Михаилом, тоже наркомом.

- Но «Прончищев», - продолжал Коган, - даже не попал в аварию, ты с соучастниками умышленно уничтожил судно. Тем самым нанесен тяжелый урон всей стране, срываются усилия партии, усилия всех полярников по выполнению указания нашего вождя товарища Сталина о превращении Севморпути в нормально действующую транспортную магистраль...

Собственно говоря, сказанного уже было достаточно, чтобы по укоренившейся традиции брать человека под белы руки и вести в кутузку. В последнем слове можно еще было произнести слова искреннего покаяния, заверения в верности партии, обещание учесть ошибки.

Но события пошли развиваться явно нетрадиционно. Светаков сидел за столом президиума, что называется, по должности. Поэтому он не стал даже вставать. Он негромко, но твердо перебил складно льющуюся речь Когана:
- Слушай, парторг, ты же не Ка-га-нович, чтобы командовать мной. Ты всего лишь Ко-ган. Понимаешь разницу – Ко-ган...

Две созвучные фамилии Светаков произнес раздельно, по слогам, как бы подчеркивая малость фигуры парторга по сравнению с фигурой члена политбюро и сталинского наркома.
- А потому не смей мной понукать, - все так же зловеще-спокойно продолжал Светаков, - я знаю своих начальников, ты в их число не входишь.

Происходящее настолько выходило за рамки привычного, настолько не соответствовало сценарию Когана-Смирновой, что зал онемел, в президиуме начали растерянно переглядываться. А никем не перебиваемый Светаков продолжал:

- Я сюда не буржуазной агентурой заслан, а направлен руководством главка и политуправлением, которое не хуже тебя знает об указаниях товарища Сталина. И не тебе рассуждать о «превращении Севморпути», ты к этому не имеешь никакого отношения. Ты бездельник и разгильдяй. Твой долг медработника – помогать людям выжить в суровых условиях, лечить от цинги, избавлять от вшей. А у тебя в медпункте помойка, в которой выживают только мыши и тараканы. За это ты уже имел от меня два выговора. После третьего выгоню к чертовой матери на Большую землю, следом за твоим липовым «стахановцем» Сидоренко...

От парторга порта я вправе ожидать помощи, моральной поддержки. Вместо этого ты дискредитируешь руководство, стравливаешь людей, вмешиваешься в мои административные функции. Я, - Светаков сделал ударение, - единоличный руководитель порта, строительства, всей бухты Тикси. Так и должно быть, иначе все здесь давно рассыпалось бы...

Выйдя наконец из оцепенения, Смирнова забилась в истерике. Ей тоже страстно хотелось перейти со Светаковым на «ты». Это было бы для нее высшим наслаждением и одновременно публичным унижением Светакова. Но, приученная к партийной субординации, не посмела, струсила.

- Да какой вы руководитель? Разве таким должен быть советский руководитель? Нет, вы не советский руководитель, - тут ее, похоже, заклинило, она никак не могла подыскать соответствующее определение. – Вы старорежимный держиморда. Вы поощряете великодержавный шовинизм и национализм. Если так дело дальше пойдет, вы, чего доброго, введете черту оседлости для некоторых национальностей, как при царизме. Посмотрите, какие силы сплотились вокруг вас: Страхов - бывший белогвардеец и агент нашего заклятого врага Троцкого, Толстопятов – троцкист, трижды исключенный из партии. Да и ваш партийный стаж давно и у многих вызывает подозрения. Чем вы на самом деле занимались в самые боевые революционные годы? – это большой вопрос, на который еще должны ответить компетентные органы. Как бы вам не пришлось вообще положить партбилет на стол. Так что не советую зарываться, почивать на лаврах. Кто, как не парторг, кто как не газета, первыми должны были забить тревогу и поставить вопрос о зарвавшемся руководителе Тикси? Вы на эту роль никак не подходите.

И опять Светаков не взорвался и не сорвался на кухонную перебранку. Пришла какая-то кристальная ясность, отчетливость деталей, за которыми виделось главное. Он встал из-за стола, распрямился, одернул китель, засунул руку куда-то под свою громадную бороду, вытащил из-за пазухи партийный билет и, держа его в правой руке, произнес раздельно и отчетливо, как будто боясь, что секретарь собрания (а это была все та же Смирнова) не успеет записать его слова в протокол.

- В течение трех с лишним месяцев я испытываю постоянное, все возрастающее, ничем не мотивированное и безграмотное вмешательство парторга и его жены – редактора газеты в производственную деятельность порта и мою, как начальника бухты. Все это вредит выполнению задач, поставленных перед нами товарищем Сталиным, партией, руководством Севморпути, и вредит самой атмосфере на зимовке.

Светаков не произнес – «вредители» или «вредительство». Он выразился достаточно абстрактно – «вредит», но он-то знал силу слова, занесенного в протокол. Он действовал оружием своих противников, оружием – он был в этом уверен – безнравственным, но сейчас это его мало смущало. Он продолжал:

- Все вы знаете, что в декабре на совете при начальнике Главсевморпути работа порта Тикси была оценена положительно. Не стану повторять, что в прошедшую навигацию порт обработал рекордное количество пароходов. Тем не менее, товарищ Смирнова, вопреки оценке, данной товарищем Шмидтом и начальником политуправления товарищем Бергавиновым, настаивает, что я плохой руководитель, более того – старорежимный держиморда и вредитель.

- Так вот, - Светаков звонко шлепнул партбилетом о стол президиума. – Не знаю, какой проект решения заготовлен парторгом, потому предлагаю свой: поставить на голосование вопрос о партийном доверии начальнику порта Светакову. В случае, если партийцы сочтут невозможным находиться мне на своем посту, если они согласны, что я вредитель, я сделаю две вещи. Первое: буду считать себя исключенным из партии, залогом чего вот этот мой партбилет. Второе: своим последним приказом по порту складываю с себя все полномочия, временно исполняющим обязанности начальника порта – до решения вопроса в Москве – назначаю товарища Смирнову. Похоже, она лучше других знает, как руководить портом, вот и пусть поработает на общее благо, исполняя указания нашего вождя товарища Сталина.

Из темной глубины зала прозвучал сначала один неуверенный голос, затем другой, третий: «Голосовать! Голосовать!». Но в целом зал, в котором большинство составляли сторонники Светакова, продолжал молчать, оцепенев от страха.

У Когана, который так и не успел покинуть трибуну, глаза полезли на лоб. Он уже понимал, что Светаков его переиграл: чем бы теперь дело ни кончилось, гигантский, ни с чем не сравнимый скандал уже состоялся. И этот скандал допустил, более того – инициировал, именно он, парторг Коган (то, что он всего лишь послушное орудие собственной жены, лишь усугубляет ситуацию). И уже не имело никакого значения, как дальше сложится судьба Светакова. Ему, Когану, теперь все равно не сносить головы. Потому что это в его парторганизации состоялось нечто совершенно неслыханное – демонстрация, бунт или черт его знает, как это еще назовут.

Светаков выложил на стол свою главную карту – партбилет. Чем ее крыть, Коган не знал. Ставить вопрос на голосование, как требует Светаков, почти наверняка проиграть: большинство в зале – Коган это прекрасно знал, потому весь сценарий и строился как блиц-криг – за Светакова. Проголосуют они за него или побоятся – другой вопрос. А если проголосуют?

Так они и стояли молча: белый, как полотно, Коган на трибуне и сжатый, как стальная пружина, Светаков за столом президиума.

Лишь Смирнова, почувствовавшая, как почва уходит из-под ног, продолжала биться в истерике:
- Это шантаж, это очередная и бесстыдная попытка противопоставить себя партии, - кричала она, обращаясь к залу. – Это происки недобитых троцкистских агентов, - тут она уже поворачивала голову в сторону лейтенанта Передерия, который, как всегда, скромно и внешне безучастно пристроился с краю президиума.

Тому-то было совершенно ясно, что прямо здесь, на партсобрании следует арестовать... вот только кого, не знал. Ситуация явно вышла за рамки местной склоки и, следовательно, за пределы его полномочий. Разрешить ее без указаний своего руководства он не мог. Потому малограмотный лейтенант Передерий неожиданно нашел единственно возможный выход, произнеся самую длинную публичную речь в своей жизни:
- Предлагаю другой вариант постановления: заслушав информацию товарища Смирновой, принять ее к сведению. Протокол собрания направить в политуправление Главсевморпути.

Коган засуетился:
- Да, да, товарищи, это вполне разумное решение. Давайте голосовать.
Все как-то дружно и облегченно вздохнули, быстро проголосовали и начали вставать с мест (хотя кто там «за», кто «против» – никто так и не подсчитал). Светаков, не говоря ни слова, взял со стола партбилет, все так же молча и без суеты засунул его куда-то под бороду, аккуратно застегнул на все пуговицы китель и пошел к выходу.

В кромешной тьме полярной ночи неистовствовали сполохи северного сияния. Белые, фиолетовые, красные полотнища бесшумно плескались в небе, перетекая одно в другое, перемешиваясь, озаряя поселок и сверкающую снегом бухту сказочным светом. В другое время от волшебной картины Светаков не смог бы оторвать глаз. Но он теперь знал, что нет никакой «блаженной страны», давно не звучала в его душе та волшебная мелодия...

Положение Светакова усугублялось тем, что именно в эти дни проходил один из самых гнусных и самых страшных своими последствиями пленумов ЦК ВКП(б), открывшийся 23 февраля. Именно на нем Сталин сформулировал свой людоедский тезис: по мере продвижения к социализму классовая борьбы будет обостряться.

Несколько раз на пленуме выступал Ежов.
- За несколько месяцев не помню случая, чтобы кто-нибудь из хозяйственников и руководителей наркоматов по своей инициативе позвонил бы и сказал: «Товарищ Ежов, что-то мне подозрителен такой-то человек, что-то там неблагополучно, займитесь этим человеком». Таких фактов не было. Чаще всего, когда ставишь вопрос об аресте вредителя, троцкиста, некоторые товарищи, наоборот, пытаются защищать этих людей.
Аватара пользователя
[ Леспромхоз ]
Редактор
Редактор
 
Сообщения: 11087
Зарегистрирован: 02 Июль 2007 00:17
Откуда: Петрозаводск

«ПО МЕРЕ ПРОДВИЖЕНИЯ К СОЦИАЛИЗМУ...»

Сообщение [ Леспромхоз ] » 28 Январь 2010 14:34


«- Каменщик, каменщик, в фартуке белом!
Что ты там строишь? Кому?
- Эй не мешай нам, мы заняты делом,
Строим мы, строим... тюрьму»

Валерий Брюсов


Люди ранга Бергавинова прекрасно понимали, что «хозяйственники и руководители наркоматов» - это именно они. Это с них не сегодня-завтра потребуют списки «подозрительных», «вредителей» и «троцкистов». А не представишь – тебя же и прихлопнут.

Он и сам уже немало приложил руку к всевозможным разоблачениям. Особенно во время своих знаменитых перелетов вдоль всей полярной империи с запада на восток и с востока на запад. Он старательно и увлеченно исполнял предписания ЦК о «выкорчевывании». Практика партчисток давала в этом смысле беспредельный простор. Нечеткости, сомнительности в заполнении партийных документов, приписки стажа – были массовым явлением. Он гнал таких людей из партии, убеждая самого себя, что тем самым очищает партию от скверны (и, действительно, среди изгоняемых им было немало сброда, ворья, проходимцев, охотников за длинным рублем, которых он нутром чуял). Но он не мог не осознавать, что его показательные партийные экзекуции, когда он лично вникал в суть дела, – лишь маленькая часть того процесса, который назывался партийной чисткой. Основную работу делали как раз всевозможные проходимцы, доносчики, карьеристы. Не мог он не осознавать и того, что исключение из партии было лишь первым этапом на пути человека в кромешный ад.

Сейчас перед Бергавиновым лежало дело Светакова, и пока только в его власти было казнить или миловать. Более того, пленум ЦК все еще продолжался, на нем принимались все более устрашающие решения. Можно было обогнать конкурентов из числа «хозяйственников и руководителей наркоматов» и первым переправить документы в НКВД: «Товарищ Ежов, что-то тут неблагополучно. Займитесь этим делом».
Конечно, можно было. Но, к чести Бергавинова, такие мысли даже близко не приходили ему в голову. Он думал о том, как спасти Светакова в практически безнадежной ситуации. И, как ему казалось, придумал.

Как раз в это время в Якутске с инспекцией находился его заместитель Дмитрий Козьмин. Бергавинов приказал ему немедленно лететь в Тикси, прихватив с собой начальника якутского политотдела Адамовича, и оперативно во всем разобраться, не ломая при этом дров.
- Ты там не очень наседай на Светакова, - напоследок напутствовал Козьмина Бергавинов. – Хвост для порядка накрути, но в обиду не давай. Ему еще работать, а этим газетным писакам только языками молоть.
Козьмину не потребовалось много времени, чтобы все понять. Было ясно, что Светаков прекрасно справился с функциями начальника порта, портостроителя и организатора очень непростой зимовки. Вины его в том, что зазимовали якутские грузы, не было никакой. При том, что львиную долю грузов он все же спас. Испорченные и разворованные – не в счет при небывалых масштабах проведенных работ (последнее Козьмин особенно настойчиво втолковывал Когану, обвиняя того в близорукости и неумении смотреть на вещи масштабно). А то, что Светаков крут, иной раз до самодурства – так это в те времена считалось едва ли не лучшей характеристикой руководителя.

С «Прончищевым» все оказалось и того проще. Адамович подтвердил, что Светаков действовал не самостоятельно, а по согласованию с начальником Якутского теруправления Лиссом. После этого история приобрела трагикомический оттенок.

Ясно было и то, что сам Коган – вполне посредственная фигура, которой крутит его жена, возомнившая себя партийным деятелем. Козьмин даже орал на Когана, что тот вместо укрепления партийной дисциплины развел семейственность, кухонную склоку, занялся не своим делом.

Но эпизод с партбилетом обойти было никак нельзя. Тут требовалось какое-то иное решение, которого Козьмин самостоятельно принять не мог. Он сделал последнее, что было в его силах - собрал общее собрание коллектива порта, полярных станций, радиоцентра. О скандале к тому времени не знали разве что поселковые собаки. Козьмин не просчитался. Собрание оказалось бурным и практически целиком стало на сторону Светакова.

- Да они же все пьяные,- совершенно потеряв контроль над собой, кричала Смирнова, - Светаков опоил всех спиртом.
- Ну и что, - раздался из глубины зала ироничный голос Страхова, - пили, пьем и будем пить.
- Кто это сказал? Кто? – кричала и зорко всматривалась в полумрак зала Смирнова.

Раздался общий хохот. Смирнова тщетно требовала от парторга очистить зал от троцкистов и белогвардейцев. Сам Коган был растерян и не знал, как вести собрание.
«Светаковцы» стояли за своего начальника горой, ругали парторга за плохую пищу в столовой, за несвоевременный подвоз дров, отсутствие новых кинофильмов, свежих газет, непроходимую скуку по вечерам и в выходные дни. По справедливости, половина этих претензий предназначалась и начальнику порта, но никто уже не обращал на это никакого внимания, валили все до кучи. Когана на зимовке терпеть не могли (а еще больше его жену), уже из одного этого перехваливали Светакова.

Активнее всех был Николай Толстопятов. Тот защищал Светакова, рассказывал его героическую революционную биографию, о том, как они вместе строили Диксон, не стеснялся в выражениях, когда говорил о парторге и его жене: провокаторы и склочники, ничего не делающие сами и мешающие работать тем, кто вкалывает с утра до ночи.
«Развели, понимаешь, палестины», - под смех окружающих кричал из глубины зала главбух Якименко. Козьмин для порядка хмурил брови, но ход собрания его вполне устраивал. «Коганявцы» проиграли вчистую...

С этими козырями на руках Козьмин решил согласовать вопрос с Бергавиновым. Тот в свою очередь привлек к радиотелефонным переговорам Янсона, который в то время был фактическим руководителем Главсевморпути. Общее мнение было таково: оставлять «сигнал» без внимания нельзя, не наказать Светакова – тоже нельзя, дать команде Когана-Смирновой выйти из склоки победителями - нельзя подавно. Вслух этого никто не произнес, но каждый понимал, что победа этой пары даст начало политическому процессу уже в самом Севморпути. Потому сообща приняли «соломоново решение»: вывезти из Тикси обе воюющие стороны, а в Москве раздать всем сестрам по серьгам.

«Эвакуации» подлежали Светаков, Коган, Смирнова, Толстопятов.
- А меня-то за что? - чуть не плача обратился к Козьмину Толстопятов.
- Сам знаешь! – отрубил Козьмин и продолжать разговор не стал.

Он и сам чувствовал себя неловко, включив в число «склочников» в общем-то рядового работника. Но Кузьмина тоже одолевал страх. Это в Тикси или в Якутске он был высокой шишкой. А в Москве ранг замначальника политуправления не мог служить надежной броней. Он внимательно изучил протокол партийного собрания и не упустил фразу Смирновой о «троцкисте, трижды исключенном из партии». Оставить Толстопятова в Тикси означало взять ответственность за неизбежные последствия на себя. Козьмин не стал рисковать. Поначалу он даже хотел включить в «черный список» и капитана порта Страхова, но счел, что и одного Толстопятова достаточно. Сам для себя он придумал оправдание, которое могло бы пригодиться в будущем: нельзя же было оставить порт без единого руководителя.
Аватара пользователя
[ Леспромхоз ]
Редактор
Редактор
 
Сообщения: 11087
Зарегистрирован: 02 Июль 2007 00:17
Откуда: Петрозаводск

ШМИДТ ПЕРЕХОДИТ РУБИКОН

Сообщение [ Леспромхоз ] » 28 Январь 2010 14:38


Эвакуированные вернулись в Москву вскоре после окончания февральско-мартовского пленума ЦК. Светаков очень скоро кожей почувствовал разительные перемены, произошедшие за год его отсутствия в Москве, в самой атмосфере столичной жизни, особенно в коридорах Главсевморпути. Газеты по-прежнему были полны сообщениями о фантастических достижениях героев-стахановцев. Но все больше и газетные заголовки, и служебные разговоры, митинги и собрания крутились вокруг недобитых, из всех щелей прущих врагов, вредителей, диверсантов и шпионов, на которых столь богата оказалась русская земля. Люди как будто посходили с ума, как будто завтра все собирались совершить какое-то преступление и потому наперегонки торопились обеспечить собственное алиби.

Отто Шмидт чем дальше, тем меньше уделял внимания текущим проблемам Севморпути, сосредоточившись на общем, политическом руководстве и подготовке очередных героических эпопей, которые могли бы потрясти мир. Такой эпопеей должна была стать экспедиция к Северному полюсу. Оперативное руководство главком легло на плечи первого заместителя Николая Янсона и начальника политуправления Сергея Бергавинова. Пока же главной заботой Шмидта, как и любого государственного деятеля его ранга, было проведение расширенного партийно-хозяйственного актива «в свете решений» недавнего пленума ЦК. Сам Шмидт вынес из него и накрепко усвоил главное – намек-просьбу Николая Ежова к «хозяйственникам и руководителям», которые не только не выдают вредителей и троцкистов, но даже пытаются их защищать.

Светаков, появившись в Москве, первым делом поспешил в политуправление, малодушно надеясь опередить Когана. Но Бергавинов даже слушать не стал – не до тебя. Светаков пытался что-то рассказать о Тикси, но Бергавинов только руками замахал – потом, потом, сейчас все силы на подготовку актива. Как вскоре оказалось, Бергавинов уже решил для себя, как спасти Светакова от беды, попросту – ареста, но не стал на этот раз откровенничать со взбалмошным Светаковым. Боялся его непредсказуемой реакции. Приказал только категорически не появляться на активе, меньше общаться с коллегами, немедленно оформить отгулы и уехать куда-нибудь отдыхать, лечить цингу, заниматься чем угодно, только не появляться в конторе.
- Приказываю явиться ко мне 15 апреля, - сухо-официально закончил он.

На актив собрали уйму народа со всей Арктики, территориальных управлений, само собой – из московского аппарата: партийных и беспартийных, начальников всех рангов, ученых, зимовщиков, моряков, летчиков. Обширный доклад об итогах пленума ЦК, о работе Главсевморпути и задачах, «вытекающих из решений», сделал сам Отто Шмидт.

Разумеется, готовили доклад другие люди, в первую очередь - Янсон и Бергавинов, каждый по своей части. Но Шмидт исчеркал его вдоль и поперек, обвинив обоих в беззубости, и внес радикальные изменения в стилистике и духе пленума, а также последних установок вождя.

Шмидт предложил осмыслить работу полярников в свете двух событий: принятия «новой сталинской Конституции» и, как он выразился, «уроков японо-германской троцкистской диверсионно-шпионской вредительской деятельности».

Эта корявая формулировка не была его личным изобретением. Буквально в день открытия актива «Правда» вышла с передовицей – своеобразным наставлением Шмидту: «Основная задача советских хозяйственников заключается сейчас в том, чтобы выкорчевать до конца японо-немецко-троцкистских агентов фашизма и их сообщников – правых реставраторов капитализма». Эта формула подправлялась и оттачивалась много лет. С каждым новым процессом советскому народу все труднее становилось различать вредительские блоки – правые, левые, право-левые, московские, союзные, центральные, объединенные, параллельные и прочие. В конце концов, формула приняла хоть и нелепый (с нагромождением прилагательных и без единой запятой), зато всеобъемлющий вид. Теперь она охватывала практически всю географию земного шара и любое возможное шевеление собственного народа – от бытовой пьянки, прогула до выступления против линии партии или вождя.

С этого Шмидт и начал доклад : «В нашу среду проникли всякого рода вражеские элементы – и белогвардейцы, и кулаки, и троцкисты, и зиновьевцы, и аполитичные с виду, но тем не менее вредные проходимцы и жулики». Шмидт как будто подслушал прошлогодний разговор за плотно закрытыми дверями политуправления, когда Бергавинов настойчиво советовал Светакову бежать на Север. И вот теперь Шмидт разоблачал заговорщиков: «Доказано, что одним из методов врагов был такой: на время удалиться из центров – Москвы, Харькова, Киева, Ленинграда – удалиться куда-нибудь подальше. А куда же дальше? – Ясно, что на Север... Для врагов наших иногда оказывается выгоднее смыться на время, спрятаться на Севере, в отдаленных местах».
В качестве примера Шмидт привел Пошеманского, до недавнего времени начальника Дальневосточного территориального управления Главсевморпути, а ныне «как выяснилось, двурушника и врага партии».

- Другой пример, еще более яркий, расстрелянный террорист Пикель. – Шмидт, похоже, буквально понял недавнюю угрозу Ежова и выкладывал фамилии списком. – Почему он поехал на Шпицберген? Он нашел выгодным на время удалиться. А наши люди ему покровительствовали. Руководящие работники Шпицбергена должны были, по меньшей мере, сообразить, что человека этого с антипартийным прошлым нельзя сажать на политическую работу, на радио и отдел подготовки кадров. Руководители это дело пропустили и не сигнализировали.

Тут Шмидт просто встал на позиции Ежова, требуя уже от своих подчиненных «сигнализировать», и удовлетворенно закончил:
- Эти покровители получили в партийном порядке заслуженное наказание – директор копей Плисецкий, парторг Рогожин и главный инженер Стельмах из рядов партии исключены.

Справка. Пошеманский – расстрелян 9 января 1938 года.
Плисецкий Михаил Эммануилович арестован по обвинению в шпионаже через месяц после выступления Шмидта, 30 апреля 1937 года. 8 января 1938 года приговорен к высшей мере. Расстрелян в тот же день.


В который уже раз досталось бывшему волонтеру французской армии, а ныне начальнику Якутского территориального управления Юлию Лиссу. Этого Шмидт просто растоптал, представив его деятельность как «пример аполитичности, делячества, отрыва от партийно-политических задач, что привело к целому ряду тяжелых последствий. У нас сплошь и рядом отсутствует большевистская проверка людей».

Справка. В октябре 1937 года Лисс был обвинен в подрывной, контрреволюционной деятельности, в руководстве националистической организацией, во вредительстве. В мае 1938 г. приговорен к расстрелу, который позже был заменен 20 годами заключения. Полностью отмотал срок и дожил до реабилитации.

Камень про «большевистскую проверку людей» был пущен уже не столько в огород Лисса, сколько Бергавинова. Это его политуправление, по словам Шмидта, «мало еще сделало для политического воспитания кадров, а давно бы пора». Шмидт продолжал перечислять фамилии подчиненных, начальников управлений и служб, и каждый им упомянутый вскоре исчезнет в бездне ежовского ада.

На Мурманском судоремонтном заводе «низкий идейный уровень партийцев, политическая отсталость инженерно-технического состава и очень слабое политическое руководство беспартийными массами». То же самое в полярной авиации, у летчиков и техперсонала.
- Они оправдываются тем, - с ядовитым сарказмом громыхал с трибуны Шмидт, - что им, видите ли, трудно участвовать в политкружках, потому что они много летают. Так пусть обучаются с отрывом от производства на 6-8 месяцев.

Справка. Жигалев Николай Алексеевич, заместитель начальника Управления полярной авиации Главсевморпути, расстрелян 11 января 1938 года.
Стукатер Абрам Аронович, помощник начальника Управления полярной авиации Главсевморпути, рассстрелян 16 января 1938 года.


Но Шмидта несло. Вряд ли того желая, он вскрыл истинную цену тех успехов прошлогодней навигации-1936, за которые десятки руководителей Главсевморпути получили ордена, медали, премии и прочие награды. На примере Архангельского порта (а именно в нем начиналось большинство арктических рейсов) он нарисовал картину «настоящего бракодельства». Из-за полного бардака с погрузкой и отправкой судов, в условиях перманентного аврала, путаницы и безответственности «рейсы в прошлую навигацию прошли впустую, не с теми грузами». То есть произошло именно то, с чем Светаков столкнулся в Тикси, где невостребованные грузы остались зимовать под открытым небом.

- Мы так и не добились, - заключил Шмидт эту часть своего доклада, - чтобы начальник Архангельского территориального управления товарищ Кузьмин признал эти недостатки и сделал выводы.
Особенно досталось от Шмидта Плановому отделу. Начальник отдела Нацаренус не присутствовал на активе, был тяжело болен. Но тоже получил сполна: за «величайшее презрение к работникам с мест», за то, что «приютил некоего Шишу, бывшего колчаковца, всевозможных аферистов, за отсутствие плановой работы».

Справка. Нацаренус Сергей Петрович. Арестован через три месяца после актива, 5 июля 1937 года по обвинению в участии в контрреволюционной террористической организации. Приговорен 8 января 1938 года к высшей мере. Расстрелян в тот же день.

Досталось даже Крастину – начальнику Морского отдела за «безобразное состояние штурманского хозяйства», руководителям Горно-геологического управления и многим другим.

Справка. Крастин Эдуард Фрицевич. Арестован как участник правотроцкистской антисоветской террористической организации примерно в октябре 1937 года. Расстрелян 6 февраля 1938 года.

Доклад Шмидта, который с успехом мог бы прочитать сам Ежов или, к примеру, прокурор Вышинский, стал тем Рубиконом, перейдя который, «ледовый нарком» и академик окончательно перешел в лагерь большевистских людоедов.

Но, окруженный врагами, вредителями, шпионами и диверсантами, как же он представлял себе настоящие образцы советского человека и гражданина? Этому в докладе Шмидта был посвящен специальный раздел «о подборе кадров». Разнеся в пух постановку дела в собственном «ледовом наркомате», Шмидт указал на пример (подчеркнем – единственный пример), достойный подражания: «Вот прочитали мы в газете о назначении товарища Завенягина первым заместителем Наркомтяжмаша – молодой человек, с завода. Вот выдвижение! Почему мы не выдвигаем таких? Потому что плохо знаем своих людей».
Аватара пользователя
[ Леспромхоз ]
Редактор
Редактор
 
Сообщения: 11087
Зарегистрирован: 02 Июль 2007 00:17
Откуда: Петрозаводск

ОТСТУПЛЕНИЕ. ПРИМЕР ДЛЯ ПОДРАЖАНИЯ

Сообщение [ Леспромхоз ] » 28 Январь 2010 16:55


Весной 1937 года, когда Шмидт произносил свой доклад, Завенягин в качестве заместителя наркома еще только прицеливался к Норильску. Когда же его назначили начальником «Норильскстроя» (а строили комбинат заключенные), он по совместительству стал и начальником «Норильлага».

Дела у молодого специалиста явно пошли в гору. В 1941 году он стал заодно заместителем наркома внутренних дел, которым в ту пору был Берия. Под начало уже генерала Завенягина попала гигантская ГУЛАГовская империя: Главное управление лагерей металлургической промышленности, Дальстрой, Управление лагерей тяжпрома и Управление лагерей по строительству предприятий черной металлургии. Десятки и сотни тысяч заключенных перемололи эти «завенягинские» лагеря, «Норильлаг» был из самых страшных. В стране, где историческое беспамятство и в третьем тысячелетии заменяет гражданское самосознание, завенягины остаются лучшими патриотами, героями нации, а Норильской комбинат и до сих пор носит его имя.

«Его, покойника, с ежовско-бериевской компанией не захоронили, о нем смакуют газетчики: «легендарный строитель Норильска»! Да уж не сам ли он и камни клал? Легендарный вертухай – то верней. Сообразя, что сверху любил его Берия, а снизу очень хорошо о нем отзывался эмведешник Зиновьев, полагаем, что зверь был отменный. А иначе б ему Норильска и не построили».

Александр Солженицин. Архипелаг ГУЛАГ.


Окончание шмидтовского доклада целиком было посвящена товарищу Сталину. С теплотой, никак не вяжущейся с огромной фигурой и бородой, скрывающей ту часть докладчика, которая возвышалась над трибуной, Шмидт пересказал древний миф об Антее, которым сам Сталин закончил свое выступление на пленуме. Мол, большевики, как Антей, питающийся силами от матери-земли, «сильны тем, что держат связь со своей матерью, с массами, которые породили, вскормили и воспитали их».
Заключительную цитату из Сталина Шмидт процитировал уже грозно, постукивая для убедительности кулаком по трибуне:
- Товарищ Сталин говорит: «Пока существует капиталистическое окружение, будут существовать у нас вредители, шпионы, диверсанты и убийцы, засылаемые в наши тылы агентами иностранных государств».
- Вот почему, - уже от себя добавил Шмидт, - мы должны быть всегда начеку.
И погрозил залу пальцем.
Через день, 22 марта он надолго улетел из Москвы. Его ждала новая авантюра – воздушная экспедиция на Северный полюс, а затем высадка папанинцев на льдину.
Аватара пользователя
[ Леспромхоз ]
Редактор
Редактор
 
Сообщения: 11087
Зарегистрирован: 02 Июль 2007 00:17
Откуда: Петрозаводск

БЕРГАВИНОВ СПАСАЕТ СВЕТАКОВА

Сообщение [ Леспромхоз ] » 28 Январь 2010 16:58


После возвращения из Тикси прошел почти месяц, когда Светакова, наконец, вызвали в политуправление. Секретарь Бергавинова послал его в кадры, оформляться в резерв. А к шестнадцати ноль ноль велел прибыть на прием к начальнику политуправления. Светаков мотался с бумагами из кабинета в кабинет, боясь увидеть в глазах чиновников приговор. Но, на удивление, он не встречал ничего, кроме традиционного равнодушия. В коридоре он столкнулся с мотористом Сутейкиным, который работал под его началом на Диксоне.
- Привет, товарищ Светаков, - радушно поприветствовал его коллега, - вы ведь сейчас вроде бы в Тикси? Каким ветром сюда занесло? На актив вызывали?
- На актив, на актив, - поспешил подтвердить Светаков и тут только понял, что о скандале в Тикси никто в сущности не знает.

Светаков был недалек от истины. Бергавинов, действительно, сделал все, чтобы скандал не получил хоть малый оттенок политического. «Кухонная склока» - внушал он тем, кто имел отношение к делу. Он приказал отправить в отпуска Когана, Смирнову, а Козьмину пояснил: у нас на шее висит пленум ЦК, партхозактив, дел невпроворот. Закончим с главным – займемся тиксинской «бытовухой». Бы-то-ву-ха! – по слогам повторил он Козьмину, тем самым заранее вынеся полуофициальный приговор, чтобы опередить наиболее ретивых.

План Бергавинова был прост – дождаться отъезда из Москвы Шмидта, который всю историю мгновенно мог бы привязать к последним указаниям Ежова и Сталина. Шмидт, все-таки что-то слышавший о ситуации в Тикси, как-то мимоходом спросил у Бергавинова:
- А что там у нас со Светаковым?
- Да пустяки, Отто Юльевич. Он там сейчас хорошие дела разворачивает, готовит порт к навигации, заканчивает строительство нового радиоузла, полярной станции. В общем все путем.
- А все-таки – что за склока с парторгом?
- Да обычное дело: с полярной скуки принялись выяснять – кто главнее. Я вызвал и того, и другого, хочу обоим надрать одно место.
- Мое вмешательство не требуется? - только и спросил Шмидт.
- Да нет, Отто Юльевич, не вашего уровня дело. Я сам разберусь.
- Ну-ну, - согласился Шмидт. – Я сразу после актива улетаю на ЗФИ (так в среде полярников для краткости называли Землю Франца-Иосифа). Если что, привлекайте Янсона.
Шмидт о чем-то на мгновение задумался и потом торопливо добавил:
- А мою бумагу по Светакову пока все же придержите...
Еще что-то прикинул и решительно добавил:
- А лучше вообще ей хода не давайте.
После этого разговора Шмидт в тиксинскую историю больше не вникал.

В шестнадцать часов Светаков явился в приемную начальника политуправления. Бергавинов его ждал, поздоровался за руку, пригласил сесть. Кроме него в кабинете был Александр Догмаров, помощник Бергавинова. Судя по всему, тот был полностью в курсе дела, потому что Бергавинов сразу стал говорить о главном. Светаков ожидал крика, разноса, но получилось как-то очень по-семейному, так что он даже растерялся. Бергавинов с минуту разглядывал Светакова, потом открыл верхний ящик стола, достал какую-то бумагу и через стол подвинул Светакову.
- Смотри, Александр Васильевич, смотри и вникай, в какую глубокую лужу ты сел и нас рядышком посадил.

Светаков с опаской взял документ, ожидая самого худшего. На именном бланке начальника Главсевморпути товарища Шмидта было напечатано представление начальника порта Тикси Светакова Александра Васильевича к ордену Трудового Красного знамени по итогам навигации 1936 года. Внизу стояли визы Янсона, Крастина, Бергавинова.
Светаков только что не застонал.
- Ознакомился? – Бергавинов перегнулся через стол, забрал бумагу и сунул ее в тот же ящик. – Можешь считать, что ты ее не видел. И вряд ли теперь когда увидишь.
Разговор получился длинным. Бергавинов имел полную информацию от Козьмина, беседовал с Коганом, изучил протокол того злосчастного собрания.
- А теперь, Александр Васильевич, расскажи-ка мне все сам, не торопясь и без вранья.

Через час Бергавинов подвел итог.
- Значит, так, - начал он загибать пальцы. - Первое. Вина твоя налицо. С народом зарываешься, говорю тебе это не в первый раз. Не гражданская война, военкомовские замашки давно пора бросить. Второе. Виноват ты не в том, что развел склоку, а в том, что не смог задавить ее в самом зародыше. Не смог справиться с этой бабой – Смирновой. И сам повел себя, как баба. И за это тебя тоже будем бить.
Но есть куда более серьезный вопрос за рамками этой вашей кухонной свары. Ты не смог решить вопрос с якутскими грузами.

Знаю о всех твоих героических усилиях, - не дал он оправдаться взвившемуся было Светакову. - Я не о том. Десять тысяч тонн – это не вопрос твоих личных взаимоотношений с Лиссом, это общегосударственное дело. И ставить вопрос надо было по-государственному, вплоть до Совнаркома. Ты же упустил время, и твои героические усилия пропали впустую. Все сам, сам!..

Рабочий день уже закончился.
- Александр Анатольевич, - обратился Бергавинов к Догмарову, - ты можешь идти домой. Попроси только, чтобы нам чаю сделали. Нам еще надо о завтрашнем совещании покумекать.
Догмаров ушел, оставив их вдвоем. Бергавинов расстегнул крючки воротничка на морском кителе, отвалился на спинку кресла и, катая по столу красный, остро отточенный карандаш, задумчиво глядел на Светакова.
- Что же ты наделал, Александр Василич? Что же ты наделал?
Молча посидели еще минут пять, отхлебывая чай.
- Дай Бог, если завтра все получится по-моему. Будешь каяться, как договорились. На самом главном – партбилете – не зацикливайся. Мол, нервы - и все такое. Лишних вопросов не будет, кого надо, я предупредил.

На следующий день, 18 апреля состоялось заседание политуправления. Повестка была, как всегда, обширная. Дело «о склоке» задвинули почти в самый конец.
Первым слово предоставили Когану. Среди высоких начальников, лишенный привычной поддержки жены, он путался, старался выглядеть обличителем окопавшихся врагов, но сказать ему по сути было нечего, кроме того, что грузчики пьют, грузы разворовываются, кинофильмы старые... Будни любой полярной станции, любой зимовки. Кому из северян не было это знакомо?..

Затем слово предоставили Светакову. Наученный накануне Бергавиновым, он говорил только о своих ошибках, вспыльчивости, о постыдной выходке с партбилетом. В заключение поклялся, что история глубоко перепахала его душу, и это для него урок на всю жизнь.
- Предоставьте мне любую работу на Севере, - закончил он, - я искуплю свою вину.

Последним докладывал «ревизор» Козьмин. Он разнес Когана за непонимание сути партийной работы с массами, о расколе коллектива на «берег» и «рейд», за мелочность, неумение в масштабном деле выделить главное, за фактический отказ в помощи начальнику Тикси, который был вынужден решать все производственные вопросы, особенно о сохранности зазимовавших грузов, в одиночку.
Но и Светакову досталось от Козьмина: за бонапартистские замашки, за пренебрежение к быту грузчиков, за самоуправство, за перебои с дровами и электричеством и много еще чего. Светаков слушал критику в свой адрес, как музыку, потому что понимал, что работает заранее расписанный сценарий.

Сам Бергавинов, изо всех сил стараясь выглядеть строгим и беспощадным, в заключительном слове произнес:
- Думаю, все со мной согласятся, что мы не должны давать спуску коммунистам, допустившим форменное ЧП в бухте Тикси. Они должны понести суровые партийные взыскания. Предлагаю не ограничиваться просто выговорами, а занести их обоим в учетные карточки.
В коридоре, куда все высыпали покурить, сквозь клубы дыма к Светакову пробрался Козьмин, похлопал по плечу и негромко хохотнул:
- А ты, дурочка, боялась.
Стоявший поблизости Догмаров подхватил:
- А давай-ка, товарищ Светаков, дуй в гастроном...

Под пытками
Будучи в Якутии, я получил по радио указание Бергавинова вылететь в Тикси и разобрать там склоку между парторгом Коганом и начальником Тикси Светаковым. Все сводилось к тому, что Светаков виноват, и из Тикси его надо убирать.
Я вызвал по радио Бергавинова и высказал свою точку зрения. Бергавинов ответил, что вывозить надо и Когана, и Светакова, что я и сделал.
В Москве, в политуправлении были заслушаны доклады Когана, Светакова и мой. После обмена мнениями Бергавинов внес предложение Когану и Светакову записать по выговору в приказе. Позже я спросил у Бергавинова: «Как вышло, что Светаков так легко отделался?». На что он мне ответил: «Ты разве не знаешь, что Светаков состоит в нашей контрреволюционной террористической организации?». После этого Светаков при поддержке Бергавинова и Крастина был направлен в бухту Провидения главным инженером строительства порта.

Из протокола допроса Дмитрия Козьмина. Август 1938 года. Бутырки


В конце 1936 года из Тикси стали поступать тревожные сигналы о том, что там проводится вредительская работа. Бергавинов послал туда «для успокоения» Козьмина. Тот принял все меры, чтобы выгородить вредительство Светакова – бывшего начальника бухты Тикси. Одновременно он вел какие-то подозрительные дела с Лиссом. В результате уголь в бухту Тикси не был завезен, и суда зазимовали.
Мне хорошо известно, что Козьмин выполнял контрреволюционные вредительские задания Бергавинова. При мне – я был в это время по какому-то делу в кабинете Бергавинова – ему принесли телеграмму-шифровку из бухты Тикси. Бергавинов сказал: «Надо послать туда Козьмина. Он и на этот раз сделает так, что ничего не выйдет наружу».

Из протокола допроса Александра Догмарова. Июнь 1938 года, Бутырки


Так Бергавинов спас Светакова. Надолго ли? – тогда этого никто не мог знать. Оба в очередной раз поверили, убедили сами себя, что Арктика еще может спасти от петли. А во что, собственно, оставалось верить?
Бергавинов, разумеется, лучше Светакова осознавал рассудком, всем своим опытом, что смертельная петля накинута и затягивается. Но сердце отказывалось принимать неизбежное, убаюкивая, успокаивая, что как-нибудь еще обойдется, что удавка не для него. В конце концов, Ежов – еще не вся партия, вот состоится очередной съезд...

Бергавинов еще не знал, что пока он в своем кабинете на улице Разина, под самым боком ЦК кого-то распекает, кого-то спасает, выступает с докладами, мотается вдоль трассы с обменом партдокументов.., он не знал, что в это самое время совсем рядом, в каких-то трехстах метрах, но уже в другом, потустороннем мире, в дьявольской преисподней под названием Лубянка – под звериный вой и зубовный скрежет, под стенания и плач его недавних коллег, друзей и вовсе не знакомых ему людей вершится его судьба. Нынешняя его биография большевика-ленинца близится к концу. Признания, оговоры, ложь, чудовищные измышления, выбитые вместе с зубами, челюстями, вырванные вместе с ногтями, поломанными ребрами, выдавленные чекистским сапогом из раздавленных грудных клеток... все это складывается буковками, строчками и листками протоколов совсем в иную его биографию – темную, преступную, кровавую. До того рокового дня, когда ему, помимо собственной воли, придется примерить на себе эту свою новую биографию, оставалось всего полгода.
Аватара пользователя
[ Леспромхоз ]
Редактор
Редактор
 
Сообщения: 11087
Зарегистрирован: 02 Июль 2007 00:17
Откуда: Петрозаводск

ЛЕДЯНОЕ НЕБО 1937 ГОДА

Сообщение [ Леспромхоз ] » 28 Январь 2010 17:01


У профессиональных полярников есть только им понятные термины – «водяное небо» и «ледяное небо». Опытный капитан часто без авиаразведки, только по облакам может определить, есть ли и в каком направлении находятся полыньи, разводья, позволяющие выбрать верный курс и продвигаться дальше. Темная гладь чистой воды подсвечивает облака в такой же темный цвет. И, наоборот, белый цвет облаков предвещает самое неприятное – ледяные поля. Такое ледяное небо, в прямом и переносном смысле слова, нависло над всей Арктикой летом-осенью 1937 года.

30 июля 1937 года Ежов подписал приказ № 00447 о начале операции, которую следовало провести в течение четырех месяцев – августа, сентября, октября и ноября. Все края и области получили разнарядки на аресты и расстрелы. Прокурор СССР Вышинский в развитие ежовского приказа разослал по прокуратурам свой: «Соблюдение процессуальных норм и предварительные санкции на арест не требуются».

Аресты в Севморпути шли и раньше. Но после ежовского приказа маховик репрессий закрутился с устрашающей силой. В августе арестовали Илью Баевского – начальника Архангельского территориального управления, бывшего заместителя Шмидта на «Челюскине». В сентябре взяли Александра Воробьева – начальника радиослужбы Севморпути и Алексея Боброва – замначальника Морского управления (еще один заместитель Шмидта по «Челюскину»). То есть ближайших сподвижников.

В октябре ежовская метла замела Юлия Лисса – начальника Якутского территориального управления и Федора Кулаковича – начальника Мурманской конторы треста «Арктикуголь» (это только руководители, но кто восстановит имена рядовых работников Главсевморпути, которым нет числа и которых унес ураган 37-го?).

Вряд ли даже Борис Лавров, самый последовательный и беспощадный критик сквозных плаваний по Северному морскому пути, желал такого убийственного подтверждения своей точки зрения. Но это случилось: к сталинско-ежовскому урагану добавился невиданной силы арктический циклон. Более половины транспортного флота с экипажами, грузами и заключенными в трюмах, а – главное – все ледоколы (кроме «Ермака») оказались вмороженными в лед. Большинству предстояла тяжелая, смертельно опасная зимовка, а кое-кто освободится из ледового плена только через три года.

Это была катастрофа национального масштаба. Принято считать, что всему виной аномальная погода и ледовые условия. Это справедливо лишь отчасти.
Вспомним постановление ЦК и Совнаркома 1934 года: «уже сейчас возможно..., полное освоение Северного морского пути.., мощное развитие...». Идиотизм власти, помноженный на вулканическую энергию маньяка-Шмидта, и образовали тот порочный круг, из которого невозможно было вырваться ни власти, ни самому Шмидту.

Руководство Севморпути (в первую очередь, сам Шмидт), капитаны судов и ледоколов пребывали в эйфории от бесконечных успехов (чаще всего - сомнительных); пропагандистских «героических эпопей», за которыми, как правило, стояло преступление; наград (подчас незаслуженных); от самовосхваления, от невежественных прогнозов вроде «растопим льды Арктики». Достаточно вспомнить безграмотные и безумные заверения Шмидта, что навигация блестяще удалась, что она «окончательно подтвердила возможность прохождения неледокольными судами этой новой, открытой нами, великой морской трассы», что «можно продавать билеты на сквозное плавание до любой промежуточной станции» и тому подобные бредни. Припомним, наконец, что всего за месяц до катастрофы настойчиво утверждалось, что «Севморпуть освоен, любое задание партии и правительства выполнимо при любых ледовых условиях».

Катастрофа 1937 года была возмездием за авантюризм, тщеславие, безграмотность, тупость всего руководства Главсевморпути, но в первую очередь – Отто Шмидта. Следует иметь в виду и тот факт, что Шмидт на три месяца фактически самоустранился от подготовки к навигации 1937 года. Он в это время был увлечен «папанинской эпопеей».
Кстати, и в провальную навигацию 1937 года планировались «рекорды». Теплоход «Моссовет» под командованием капитана Александра Бочека должен был совершить не просто сквозное плавание с Запада на Восток, ему еще предстояло проскочить обратно. Чувствующий себя уже почти Героем, капитан Бочек требовал от капитана ледокола «Ермак» Владимира Воронина, известного читателю по «Челюскину», бросив все, вывести «Моссовет» из ледового плена и тем самым обеспечить очередной «рекорд».

Воронин отказывался, лучше Бочека понимая гибельность ситуации и для «Моссовета», и для «Ермака». Бочек настаивал, обвинял Воронина в трусости. В итоге, послав Бочека чуть ли не по матушке, Воронин на последних остатках угля увел свой ледокол из ледяного мешка Карского моря, осыпаемый проклятьями оставшихся на зимовку. «Ермак» оказался единственным ледоколом, который вырвался из льдов Арктики, и только благодаря этому Главсевморпуть смог позже спасти экспедицию Папанина и вызволить в следующую навигацию плененные суда.

Кстати, в вызволении экипажей зазимовавших судов опять решающую роль сыграли полярные авиаторы. Но теперь никаких фанфар, кинооператоров, никаких орденов и званий Героев уже не было. Как было сказано, над всей Арктикой установилось «ледяное небо».

Какое участие в репрессиях против своих подчиненных принимал сам Отто Шмидт – источники умалчивают. Позволим высказать догадку – самое прямое. Он уже немало сделал своим мартовским докладом-доносом. Но время требовало действовать на опережение. Подгоняемый страхом и всеобщей истерией, Шмидт начал расправы в собственном «полярном наркомате», свирепствовал, отдавал под суд. В сентябре Шмидт инспектирует авиагруппу Обдорска (нынешний Салехард) и издает приказ – командира снять с работы, отдать под суд. В октябре трест «Арктикуголь» срывает план добычи угля - начальника треста Костина снять с работы, отдать под суд. Костин всего несколько месяцев, как сменил на этом посту другого «врага народа», уже арестованного Михаила Плисецкого. И вот поди ж ты – кого ни поставь, опять враг. Вообще прелестная в своей юридической простоте формулировка – снят и отдан под суд - не прокурором, не Органами, а приказом вышестоящего начальника, то есть академика и Героя Отто Шмидта. Впрочем, ведь было сказано – «соблюдение процессуальных норм не требуется».
Открывалась самая кровавая страница в истории Главсевморпути. В октябре очередь дошла до центральных фигур. Топор пошел гулять по головам покровителей Светакова, которым он, без всякого преувеличения, был обязан жизнью. Где-то в октябре (точнее выяснить не удалось) арестовали Эдуарда Крастина, только что награжденного орденом Ленина и назначенного заместителем Шмидта.

А 31 октября 1937 года, как раз за неделю до 20-летия Октября арестовали Сергея Бергавинова. Сутками позже, темной осенней ночью к знаменитому Дому на набережной, где проживала советская элита, подъехал «воронок». Жена и две малолетние дочери Бергавинова были арестованы. Жену ждал лагерь, девочек – детский дом.
Последние недели и дни жизни Бергавинова навсегда скрыты от нас в архивах Лубянки. О чем размышлял он, «каменщик в фартуке белом», выстроивший с такими же, как он сам, «большевиками-ленинцами» самую зловещую в мире тюрьму? Или он ни о чем уже не способен был размышлять, валяясь в луже собственной крови на каменном полу Лефортовской тюрьмы? Ему было всего 38 лет, это был высокий, очень крепкий мужчина. Сколько можно судить, Бергавинову, униженному, раздавленному, изувеченному, удалось собрать остатки сил, сплести из каких-то обрывков веревку и самому свести счеты с жизнью. Это случилось 12 декабря 1937 года.

Из архивов. «Бандит Бергавинов и его шайка совершили чудовищные преступления против родины. Они вредили на всех участках Главсевморпути, срывали капитальное строительство, тормозили советскую торговлю на Крайнем Севере, губили людей и материальные ценности, срывали грузоперевозки, всячески пытались подорвать освоение Северного морского пути, освоение, блестяще проводимое под руководством товарища Сталина...
Бандит Бергавинов по прямому заданию врага народа Гамарника подготовлял террористический акт против вождя народов товарища Сталина, против руководителей партии и правительства. Осуществить это чудовищное преступление, к счастью, не удалось. Славные наркомвнудельцы поймали всю его банду наемных убийц и избавили советский народ от неслыханных бедствий».

Журнал «Советская Арктика»


Через пять недель после ареста Бергавинова, 6 декабря 1937 года взяли Николая Янсона, первого заместителя Шмидта, недавнего кавалера ордена Красной Звезды.

Радиограмма
Рады, что Главсевморпуть взялся твердо, по-большевистски за кадры центрального аппарата и периферию, очищая их от гнили и врагов народа.

Иван Папанин. Гренландское море
Аватара пользователя
[ Леспромхоз ]
Редактор
Редактор
 
Сообщения: 11087
Зарегистрирован: 02 Июль 2007 00:17
Откуда: Петрозаводск

ПАДЕНИЕ КУМИРА

Сообщение [ Леспромхоз ] » 28 Январь 2010 17:03


1938 год Шмидт не прожил – просуществовал. История катилась уже мимо него. Он оставался прикованным к колеснице, не в силах ни соскочить с нее, ни повлиять на бешеную скачку.

В известный москвичам Дом полярников (дом № 9 на Никитском бульваре), а также в соседний дом № 7-б зачастили «воронки». Компактное проживание полярников оказалось весьма удобным для Органов.

В январе, сразу после Нового года, расстреляли арестованных ранее Илью Баевского, Алексея Боброва – ближайших сподвижников Шмидта, следом Александра Воробьева (начальник радиослужбы), Михаила Плисецкого (начальник треста «Арктикуголь»), Николая Иванова (главный инженер треста «Нордвикстрой»), Сергея Нацаренуса – главного плановика, Аполлона Чиковани (начальника планово-экономического отдела), Николая Жигалева (замначальника Управления полярной авиации), Абрама Стукатера (помощника начальника Управления полярной авиации).

В феврале расстреляли Эдуарда Крастина – заместителя Шмидта, Михаила Пошеманского – начальника Дальневосточного теруправления, Дмитрия Дуплицкого – начальника мобилизационного отдела, Жана Штейнберга – начальника техснаба. Вокруг Шмидта все более расширялась мертвая зона, в которую уже просто страшно было ступить.

Сам Шмидт тем временем продолжал оставаться на свободе под защитой охранной грамоты, которую ему давало звание Героя. Но была другая веская причина его неприкосновенности. В конце концов, Сталин мог посадить и Героя. Но он не забывал, что, пока в стране идет мясорубка, в Гренландском море его, сталинским, именем вершится очередная «героическая эпопея» - дрейф папанинской льдины. Это страна могла заходиться в восторге по поводу каждой телеграммы Папанина, приветствующего расстрел очередного заговорщика, это пионеры могли флажками отмечать на карте маршрут героического дрейфа. Но Сталин-то лучше других знал, что авантюра давно провалилась, что еще в ноябре «героев» следовало эвакуировать, что льдина крошится на глазах и уже никакой самолет не сможет сесть на перемолотый сжатиями лед.

У Сталина просто не оставалось другого человека, кроме Шмидта, которому он мог бы доверить спасательную операцию. А расстрелять (или что там еще придумает Ежов) – это никогда не поздно.
Шмидт тоже прекрасно понимал политическое и пропагандистское значение благополучного (а лучше – победного, как с «Челюскиным») завершения дрейфа, это был и его шанс. Он нисколько не сомневался, что провала спасательной операции Сталин не простит. В феврале 1938 года Отто Шмидт возглавил экспедицию в Гренландское море, где папанинская льдина должна была вот-вот развалиться на мелкие осколки.

В спасение четверки участвовали силы военно-морского Северного флота: гидрографические суда «Таймыр» и «Мурман», три подводные лодки, эсминец «Карл Либкнехт». В операции принимал участие и дирижабль под командованием Гудованцева. Торопясь на спасение, дирижабль в районе Кандалакши попал в снежный заряд, врезался в сопку и сгорел. При катастрофе погибли 13 человек, в том числе и командир.

Сам Шмидт на ледоколе «Ермак» на всех парах спешил к гибнущей четверке. 19 февраля «Таймыр» с «Мурманом» пришвартовались в полутора километрах от лагеря папанинцев. За три с половиной часа эвакуация станции благополучно завершилась, спасенные перешли на борт «Ермака», и все суда взяли курс на родину.
Шмидт успел. Но не он теперь был главным героем «эпопеи». Инициатива победных рапортов и здравиц в честь вождей как-то сама собой мало-помалу переходила к новому Герою – «знатному полярнику» Ивану Папанину.

Указ
президиума Верховного Совета СССР о награждении персонала дрейфующей станции «Северный полюс»:
1. Присвоить звание Героя Советского Союза, со вручением ордена Ленина: Кренкелю, Ширшову, Федорову.
2. Наградить вторым орденом Ленина Героя Советского Союза т. Папанина.
3. Выдать т.т. Папанину, Кренкелю, Ширшову, Федорову денежную награду в размере 30000 рублей каждому.

М. Калинин, А. Горкин
Москва, Кремль, 22 марта 1938 года


Отто Шмидта, руководителя спасательной экспедиции, в списке на этот раз не оказалось, что случилось впервые. Раньше любая мало-мальски значимая экспедиция, в которой участвовал Шмидт, неизменно заканчивалась хоть какой-то государственной наградой. Теперь его участие не было даже отмечено. Через неделю стало ясно – почему.

28 марта 1938 года, едва в Кремле отзвенели бокалы с шампанским и отгремели аплодисменты по случаю награждения папанинцев, вышло постановление Совнаркома - «О работе Главсевморпути за 1937 год».

Совнарком признавал эту самую работу неудовлетворительной. Более того, объявлялось, что зимовка во льдах половины транспортного и почти всего ледокольного флота явно не случайна. Причины: плохая организованность в работе, самоуспокоенность и зазнайство, а главное – создание благоприятной обстановки в самом аппарате Главсевморпути для преступной антисоветской деятельности вредителей.

Академику, «выдающемуся организатору науки», «знаменитому полярнику», которого холуйствующие биографы возвели в ранг титана эпохи Возрождения, ничего не оставалось, как раболепствовать и униженно каяться. В обращении «Ко всем рабочим, инженерно-техническим работникам и служащим» Шмидт оптом продает всю ту команду, которая только и сделала его «ледовым наркомом». И тех, кто уже расстрелян, и тех, кто только арестован и ждет приговора, и тех, кто, как Светаков, еще питает иллюзии: «Подлые троцкистско-бухаринские агенты фашизма, пробравшиеся в Главсевморпуть, срывали выполнение планов, скрывали от Родины богатства Арктики, замораживали суда, всячески вредили и дезорганизовывали работу, разрушали стахановское движение... Первейшей задачей для всех честных работников Главсевморпути является сейчас решительное и беспощадное выкорчевывание вражеских остатков, очищение Главсевморпути от всех сомнительных элементов и полная ликвидация последствий вредительства».

К середине лета 1938 года была арестована или уже расстреляна почти вся верхушка Главсевморпути. На свободе по-прежнему оставался только Шмидт да еще, пожалуй, Лавров. Одного этого было достаточно, чтобы испытывать ежеминутный страх. Но, в дополнение ко всем бедам, Шмидту стало известно, что НКВД отслеживает и его личную жизнь. Прежняя любовница - жена расстрелянного Сергея Сырцова, председателя Совнаркома РСФСР, давно была в лагерях. Последнее время у Шмидта был роман не с кем-нибудь, а с женой самого Николая Ежова, всемогущего наркома НКВД. Евгения Ежова была молодой и достаточно легкомысленной женщиной. О ее подозрительных связях было известно даже Сталину. Уже после ареста самого Ежова тот признавался, что любовниками его жены действительно были и Отто Шмидт, и писатель Исаак Бабель. Бабеля расстреляли, а Шмидта опять пронесло.

Но академику и Герою еще предстояло испытать публичное унижение перед страной и миром. 28-29 августа 1938 года под председательством Молотова состоялось заседание Совнаркома. Рассматривался рутинный вроде бы вопрос об улучшении работы Главного управления Севморпути. На самом деле это был вопрос о его ликвидации. «Ледовый наркомат» прекращал существование как единая хозяйственно-экономическая структура, как полярная империя, которой подчинялись все советские и хозяйственные организации Севера. Территориальные управления упразднялись. Все предприятия, прииски, рудники, шахты, геологические партии, предприятия торговли, лесозаготовки и прочее, и прочее передавались соответствующим наркоматам по принадлежности.

Соответственно, отпала необходимость и в «ледовом наркоме». Еще несколько месяцев он продолжал подписывать какие-то бумаги, но дело уже уплывало из его рук.
Севморпуть же становился тем, чем он является и по сей день: структурой, обеспечивающей судоходство в Арктике. Подчеркнем лишний раз этот факт, чтобы окончательно устранить историческую путаницу: в Советском Союзе существовали две структуры, носящие одинаковое название - Севморпуть, но это были совершенно разные организации – до августа 1938 года и после.
Аватара пользователя
[ Леспромхоз ]
Редактор
Редактор
 
Сообщения: 11087
Зарегистрирован: 02 Июль 2007 00:17
Откуда: Петрозаводск

«БРАТОК»

Сообщение [ Леспромхоз ] » 28 Январь 2010 22:34


В августе 1938 года постановлением Совнаркома на судьбе «ледового наркомата» был поставлен крест. Главсевморпуть обретал новое, не столь героическое, качество. Параллельно продолжала молотить мясорубка НКВД. Через пару дней после «ликвидационного» заседания Совнаркома, 1 сентября 1938 года расстреляли Дмитрия Козьмина из «фашистской банды Бергавинова». Того самого Козьмина, который «разруливал» ситуацию в Тикси. Органы управились с ним в рекордные сроки – со дня ареста прошло всего два месяца. И одновременно заместителем начальника Главсевморпути поставили Ивана Папанина.

Его звезда ярко загорелась годом раньше во время знаменитого дрейфа «папанинской льдины». Отто Шмидт тогда настаивал, чтобы экспедицию возглавил профессор Визе. Однако Визе отказался, ссылаясь на состояние здоровья и возраст (хотя ему только что исполнилось пятьдесят). Вместо всемирно известного ученого во главе экспедиции поставили Ивана Папанина, который был славен недюжинными организаторскими способностями и еще – зверствами в Крыму во время Гражданской войны (впрочем, в ту пору это считалось доблестью). По всем сценам страны уже десятилетие шла пьеса Тренева «Любовь Яровая». Молва утверждала, что образ матроса Шванди, «братка» - беспощадного борца со всяческой контрой - драматург писал именно с Ивана Папанина.

Из архивов
«Рабочий, большевик, он жестоко ненавидит паразитов, шкурников, эксплуататоров, всех врагов революции и рабочего класса. Боец, отважный исследователь тайн природы – он нежно любит своих товарищей, соратников по труду и борьбе.
Мы видим его в 1917 году, в Крыму, обыскивающим дворцы и виллы княжеских, великокняжеских и царских фамилий. Он беспощаден. С уверенностью в правоте своего дела он уничтожает эти гнезда родовитых бездельников и палачей...
Девятнадцатый год. Эшелон красных бойцов двигается по Украине на север. На одной станции Папанин ловит стрелочника на том, что тот перевел стрелки не туда, куда надо было, а в противоположную сторону, на юг, где – неизбежное окружение и гибель. Несколько вопросов, и Папанин выясняет, что это вовсе не стрелочник, а переодетый белогвардейский офицер. Матросы расстреляли белобандита на месте».

Журнал «Советская Арктика»


На посту заместителя начальника, а фактически уже будучи полноправным хозяином Севморпути, Папанин решительно продолжил дело, которое «мягкотелый интеллигент» Шмидт никак не мог довести до конца.
«Благодаря замечательной работе нашего славного Наркомвнудела во главе с всенародным любимцем т. Ежовым, - радовался Папанин, - мы в значительной степени освободились от врагов. Но в этой области сделано еще не все...». И полетели головы тех, кто еще продолжал верить, что «там, за далью непогоды, есть блаженная страна»...
Дошла, наконец, очередь и до ненавистного интеллигента Бориса Лаврова: «В Нордвикстрое, - стучал пухленьким кулачком Папанин, - царит бесконтрольность. Надо крепко взяться за Нордвикстрой и перейти от слов к делу». И перешли...

Справка: Борис Лавров не попал под топор «большого террора» 1937-38 годов. Еще в начале 1939 года он продолжал руководить трестом «Нордвикстрой». В том же году исключен из ВКП(б) «за невыполнение постановления правительства». Иными словами, соляные рудники, построенные заключенными еще в 1937 году, оказались никому не нужными, добываемая в них соль была крайне низкого качества. Разведка на нефть тоже показала бесперспективность промышленной добычи. Поэтому в 1939 году все работы пришлось остановить.
Арестован 9 августа 1939 года. Согласно материалам уголовного дела, завербован в антисоветскую право-троцкистскую организацию врагом народа Углановым. В 1936 году установил связь с Бергавиновым - руководителем право-троцкистской организации, существовавшей в Главсевморпути, по его заданию проводил вредительство в тресте «Нордвикстрой».
Согласно «сталинским спискам», расстрелян 6 сентября 1940 года. По другим данным, умер в тюрьме в 1942 году.


Спустя недолгое время Папанин возглавил Главсевморпуть. Академик Шмидт вахту сдал, «матрос Швандя» вахту принял. Это событие было отмечено в полярном фольклоре примечательными строками:

Примеров много есть на свете,
Но лучше, право, не найти:
Снял Шмидт Папанина со льдины,
А тот его - с Севморпути.


А «волны революции», которые два десятилетия так счастливо носили киевского приват-доцента по бушующему большевистскому океану, тихо выплеснули его на берег. Почти невредимого. На «берегу» оказалась подмосковная академическая дача в благословенном местечке под названием Николина гора, посты первого вице-президента Академии наук СССР, главного редактора Большой советской энциклопедии. Отто Юльевич Шмидт успел сотворить еще очень много дел на благо своей страны. Но в этом качестве он для нас уже не представляет особого интереса.

Иван же Дмитриевич Папанин за свою длинную жизнь (а прожил он, дай Бог каждому, девяносто два года) стал доктором географических наук, контр-адмиралом, дважды Героем Советского Союза, а сколько у него было орденов Ленина, толком не знает никто – то ли десять, то ли одиннадцать. Вместо ответа на естественный вопрос – как один человек мог заслужить столько наград? – приведем отрывок из воспоминаний Александра Афанасьева, одного из руководителей морского флота СССР, начальника Главсевморпути с 1946 года. Вот как он описывает одно из совещаний в Кремле во время войны.

«Тут встал Папанин и начал настоятельно просить Сталина о награждении портовых рабочих Мурманска и Архангельска.
Сталин, нахмурясь, сказал:
- Вас только что наградили.
Папанин подходил то слева, то справа к Сталину. Тот отмахивался от него рукой. Как избалованный ребенок у матери, Иван Дмитриевич, зная, что ему, как правило, никто не отказывает, добивался своего:
- Многих не наградили, а они заслуживают, если не ордена, то медали. Разрешите обратиться к адмиралу Головко с просьбой наградить медалями рабочих портов – они отличились при разгрузке иностранного тоннажа.
- Обращайтесь, - улыбнувшись из-под усов, - тихо проговорил Сталин.
Тут Микоян передал ему какую-то бумагу. Мы почувствовали, что это, видимо, какая-то информация, компрометирующая докладчика. Так обычно бывало в конце личного доклада. «Жди сейчас бурю», - подумал я. Сталин молча прочел информацию и, хитро улыбаясь, сказал Папанину:
- Ты, северный король, говорят, там, на Севере, гарем завел?
Все громко засмеялись. Маленький толстый Иван Дмитриевич аж подпрыгнул и воскликнул:
- Что вы, что вы, товарищ Сталин! Да когда я еще на Северном полюсе был, тогда уже все мое «хозяйство» было отморожено.
Всеобщий смех стал еще громче. Искренне смеялся и Сталин.
- Говоришь, все отморожено? – продолжал смеяться Сталин и, в сердцах порвав бумагу, бросил ее на пол».
Аватара пользователя
[ Леспромхоз ]
Редактор
Редактор
 
Сообщения: 11087
Зарегистрирован: 02 Июль 2007 00:17
Откуда: Петрозаводск

ПОСЛЕДНИЙ ПОБЕГ НА СЕВЕР

Сообщение [ Леспромхоз ] » 29 Январь 2010 10:25


А что же наш главный герой, беглец в «блаженную страну»? Тот год, что в столице бушевали страсти, шли процессы, летели головы, он провел в своем последнем арктическом пристанище, в чукотской бухте Провидения. С подачи начальника политуправления Сергея Бергавинова и начальника Морского управления Эдуарда Крастина (без преувеличения, спасших его от гибели в том самом 37-м) Светаков отправился на Дальний Восток, где десяток лет назад и началась его карьера инженера-гидростроителя.

В начале мая 1937 года поезд Москва-Владивосток уносил Светакова из столицы к спокойной, как он надеялся, жизни. Настроение у него было едва ли не приподнятое.
На второй-третий день пути столичные страхи мало-помалу отпустили, и вместе с нормальными заботами о будущей работе возвратилось и трезвое осознание реальности. Светаков не был наивным человеком, он ясно понимал, что после ареста начальника Дальневосточного территориального управления Михаила Пошеманского сейчас идет чистка «низов». Но должно же все это, в конце концов кончиться, убаюкивал свои страхи Светаков. Ну не может в стране быть столько врагов...

Но он остолбенел, когда, уже прибыв во Владивосток, обнаружил в «Правде» малоприметное сообщение: 11 мая 1937 года специальное судебное присутствие Военной коллегии Верховного суда СССР рассмотрело дело «Антисоветской троцкистской военной организации». В нее входили военачальники, которых еще вчера страна носила чуть ли не на руках, о них слагали песни, пионеры читали стихи: маршал Тухачевский, командармы первого ранга Якир, Уборевич, командарм второго ранга Корк, комкоры Примаков, Путна, Фельдман, Эйдеман. Но более всего поразило, что в то самое судебное присутствие (название-то какое, подумал Светаков) входили, среди прочих, старые знакомые - Василий Блюхер и Николай Каширин, его партизанские командиры. Причем Блюхер и возглавлял то самое присутствие. Было от чего свихнуться.

В отличие от других «показательных» процессов, никаких подробностей о суде над военачальниками не публиковалось. Следующее сообщение появилось ровно через месяц, 11 июня: все обвиняемые были признаны виновными и расстреляны в тот же день.

С 1931 года, когда Светаков заправлял здесь строительством портов, во Владивостоке мало что изменилось. Лишь его любимый ресторан при гостинице «Версаль» после встречи здесь челюскинцев переименовали в «Челюскин». Старых знакомых почти не осталось. Не сразу, с оглядкой и на ухо, ему постепенно обрисовали ситуацию, в которой оказалось Дальневосточное теруправление. После ареста Михаила Пошеманского от Владивостока до Чукотки пронесся вихрь арестов. Работать практически было некому. Те же, кто еще оставался на своих местах, не решались пальцем пошевелить, опасаясь обвинений во вредительстве и контрреволюционной деятельности.

Однако, несмотря ни на что, надо было работать. Светаков довольно быстро понял, что здесь, во Владивостоке ситуация выглядит совсем иначе, нежели это рисовал ему в Москве начальник морского управления Эдуард Крастин. Одолев почти восемь тысяч километров, пересекши всю страну с запада на восток, он обнаружил, что бухта Провидения, куда он был направлен главным инженером строительства, отсюда, из Владивостока столь же недосягаема, как и из Москвы.

Люди для будущей стройки были уже собраны, деньги отпущены. Ожидали только парохода, который мог бы забросить строителей и грузы в Провидения. Поэтому Светаков торопился. Надо было изучить все материалы предыдущих изысканий по бухте. Оказалось, что единой точки зрения относительно масштабов и даже места строительства будущего порта у руководства Севморпути нет. Никаких серьезных изысканий практически не проводилось. Предполагалось, что все это Светаков должен будет начинать практически с нуля.

Ну, точно, как на Диксоне, хватался за голову Светаков. Но там хоть в первые дни понаехало начальников, специалистов, ученых, решали сообща. Здесь же не было никого. Полагаться приходилось только на собственные силы и его величество случай. Светаков начал понимать того чудака со странной фамилией – Долгий-Рапопорт, который год назад уклонился от «лестного» предложения. Но выбирать не приходилось.

Начальником Дальневосточного территориального управления Главсевморпути после ареста Пошеманского назначили Николая Иванова. Светаков его немного знал по давней работе на Сахалине. Иванов был тогда секретарем Сахалинского окружкома ВКП(б). В ту пору в дела Светакова он особенно не влезал, лишь однажды помог оформить поездку советских инженеров на японскую концессию в Дуэ. Он тогда и себя включил в группу, с интересом осматривал японские технологии, общался с японскими инженерами, даже интересовался их зарплатой, цокал языком. Еще пару раз встречались на банкетах.

Иванов был чисто партийным работником, без специального образования, ничего не понимавшим ни в арктическом судоходстве, ни в портостроении. Но он был энергичен, исполнителен, привык любой ценой проводить в жизнь линию партии и правительства.
Задерганный, насмерть перепуганный вихрем арестов, он мотался на пароходах, на самолетах, на санях по всему необъятному региону от Владивостока до Уэлена, надеясь самоотверженной работой на износ заработать будущее алиби. Но и здесь было то же самое, что и на Западе. Не хватало средств, поэтому повсеместно практиковалось «расходование не по назначению». Чтобы обеспечить людей хоть каким-то жильем, изымались средства со строительства вспомогательного флота. Из-за этого возрастали непроизводительные простои судов под погрузкой-выгрузкой. Простои, в свою очередь, приводили к тому, что товары и продукты в районы Крайнего Севера завозились несвоевременно, а то и вообще не завозились. И повсеместная беда от Архангельска до Владивостока: из-за тотального бардака грузы зачастую отправлялись не те и не туда. Лишь бесперебойно шли транспорта с заключенными...

Но самой, может быть, главной бедой оставалась удаленность территориального управления от театра действий. Две с половиной тысячи миль от Владивостока только до Берингова пролива (а зона ответственности управления простиралась далее на запад до Колымы) сводили на нет все усилия Иванова. С таким же успехом можно было пытаться управлять Черноморским флотом, скажем, из Мурманска.

Существовал план перевода теруправления в бухту Провидения, за него ратовал сам Шмидт, но когда и как, какими силами и средствами – никто не знал. Да и зачем?.. «Дальфлот» - специализированное пароходство НКВД, все более набирал силу, успешно справляясь с нарастающим потоком грузов и заключенных для Колымы. Но весь этот поток шел через Магадан. Северный вариант по-прежнему оставался вспомогательным. Потому и перспективы бухты Провидения, ключевого звена в шмидтовском варианте, оставались туманными.

У Светакова не было особой необходимости общаться во Владивостоке с Ивановым. Все производственные вопросы, связанные со строительством порта, решал в теруправлении начальник «Провиденстроя» Борис Михайлов. Светаков как-то раз зашел к Иванову, что называется, ради протокола. Вспомнили совместную работу на Сахалине. Больше разговаривать было не о чем. Да и время на дворе никак не располагало к неформальному общению, тем более – к сближению. В затравленных глазах Иванова явно читалось – вот еще фрукт свалился из Москвы на мою голову. Да и Светаков не без опаски думал – а не ты ли, друг любезный, сдал своего предшественника Пошеманского?

Под пытками
«Летом 1937 года во Владивостоке у себя в кабинете я завербовал в организацию главного инженера строительства порта Провидения Светакова (имя, отчество не помню).
Светакова я знал несколько лет. Он строил порт в Александровске-Сахалинском и в Тикси, а сейчас поехал строить порт в Провидения. Он болеет рвачеством. Как-то завел с ним разговор, что при сегодняшних условиях советский инженер получает гроши, тогда как при капитализме труд инженера оплачивается лучше.
Светаков с моими доводами согласился. Тогда я ему предложил вступить в существующую в Севморпути контрреволюционную террористическую антисоветскую организацию. Он согласился.
Я дал ему задание – не дожидаясь результатов изысканий дебета пресной воды для нужд порта Провидение, форсировать строительство портовых сооружений, чтобы забить в них как можно больше средств. У меня были основания думать, что для нормальной работы порта не хватит пресной воды и порт придется переносить в новое место. Позднее Светаков мне рассказывал, что он вовлек в антисоветскую организацию начальника «Провиденстроя» Михайлова».

Из протокола допроса Николая Иванова. Москва, Бутырки, 1 февраля 1938 года


Все лето и до конца сентября Светаков оставался во Владивостоке. В самом Провидении делать было решительно нечего, да и добраться туда не было никакой возможности – парохода по-прежнему не было...

К тому времени, когда Светаков прибыл во Владивосток, штаты строителей будущего порта были уже сформированы, причем раздуты раза в два. Народ был разношерстный, немало людей с уголовным прошлым. Светаков опасался, что его ждут те же проблемы, что с грузчиками в Тикси. Но проверить это не представлялось возможным: весь штат строителей, самого треста «Провиденстроя» до 26 сентября 1937 года торчал во Владивостоке, быстро проедая бюджетную статью по вербовке и содержанию рабочей силы. Даже не приступив к строительству, «Провиденстрой» оказался из-за этого в тяжелейшем финансовом положении.

Но если рабочих был избыток, то ни стройматериалов, ни запасов продовольствия не было вовсе. Самое главное – не было строительного леса, основного материала, из которого только и можно было соорудить будущий ряж. Теруправление запросило у крайисполкома 17 тысяч кубов. В крайисполкоме ответили, что леса на материке нет, если хотите – забирайте 6 тысяч кубов на Сахалине.

Начальник «Провиденстроя» направил на Сахалин приемщика, который до того леса в глаза не видел. На месте оказалось, что лес экспортный, предназначен для Японии, более того – короткомерный, то есть для строительства негоден. Тем не менее для этой авантюры нашелся пароход, и около трех тысяч кубов никому не нужных бревен и около сотни строителей были заброшены в Провидение. О подготовке ряжевого причала не могло быть и речи. За неимением фронта работ строители возвели из «японского» леса здание будущей конторы, пару подсобных строений и остались совершенно без дела.

Светаков кожей ощущал, что все больше превращается во «вредителя». Не добавляли энтузиазма слухи, долетающие из Москвы. Последним из руководителей Главсевморпути, об аресте которого Светаков успел узнать еще в Москве, был Иван Копусов, один из самых приближенных к Шмидту людей. Уже во Владивостоке Светаков узнал, что накануне его отъезда взяли Михаила Плисецкого. За время долгого сидения во Владивостоке как удары по голове сыпались сообщения об арестах Сергея Нацаренуса, Ильи Баевского, Александра Воробьева, Алексея Боброва, Юлия Лисса, многих других, рангом пониже (читатель уже знает о них из предыдущих глав). Светаков мучительно пытался постичь логику происходящего, но рассудок был бессилен.

Но когда в конце июня Светаков прослышал, что расстреляли Вячеслава Зофа, бывшего «ленинского связного», у него окончательно спала пелена с глаз. Как помнит читатель, у Светакова было мало оснований испытывать к Зофу теплые чувства. Но при всей сложности отношений, Светаков всегда продолжал относиться к нему как к представителю «ленинской гвардии», не подвергая сомнению ни святой для него образ Ленина, ни верность идеалам революции той самой «гвардии».
С расстрелом Зофа для Светакова рухнул последний оплот веры. Если режим считает врагом народа человека, который спасал Ленина, значит – этот режим сам преступен. И Светаков ушел в себя.

В поисках хоть какой-то опоры в жизни он хватался за Ираиду. Поначалу он не строил далеко идущих планов. Но то ли возраст начинал брать свое, то ли очень не хватало надежного пристанища, верного плеча рядом, но роман их стал крепнуть. В частном секторе на окраине Владивостока он снял для них небольшой домик, куда и стал все чаще возвращаться после работы. Почти полгода, до конца сентября они жили душа в душу. Светаков твердо решил строить семью, тем более, что вскоре выяснилось – Ираида ждет ребенка.
О их связи не знала ни одна душа. Похоже, Ираида разделяла его страхи и не настаивала на регистрации. Только благодаря этому в дальнейшем ее не постигла судьба жены врага народа. Спасло это и сына.

Оставалось последнее – бежать на Север, в спасительное Провидение. Но, похоже, кроме него в этом больше никто не был заинтересован – ни в Москве, ни во Владивостоке. Состояние вынужденного безделья, того хуже – вынужденной имитации дела, угнетало.
С бору по сосенке собрали, наконец, лес, пригодный для сооружения ряжа, выбили оборудование, технику, собрали строителей. 27 сентября 1937 года из Владивостока вышел, наконец, пароход курсом на Провидение.

По пути в Провидения пароход зашел в Петропавловск-Камчатский, где пароход простоял неделю. В местном представительстве Главсевморпути он встретил человека, который показался ему знакомым. Память подсказала – да это тот самый Долгий-Рапопорт, с которым они были на совещании у Шмидта год назад, когда Светакова утверждали начальником Тикси.

Светаков представился, собеседник его тоже вспомнил. Поговорили о том, о сем, старательно избегая фамилий руководителей Севморпути. Светаков рассказал какие-то пустяки о московской жизни, о столичных новостях, в двух словах поведал о зимовке в Тикси.

Оказалось, что Долгий-Рапопорт возвращается с зимовки на острове Врангеля, где был начальником. Направляется во Владивосток и далее в Москву. Дней десять назад его пароход как раз заходил в бухту Провидения.
- Ну, как там? – Светакова интересовало мнение коллеги, который, в отличие от него, уже видел все своими глазами.
- Да как вам сказать, - с оттенком непонятного Светакову злорадства ответил собеседник. – Скажу одно – несладко вам придется.
- Ну, нам не привыкать, - только и ответил Светаков.
Говорить было решительно не о чем.

Плавание затянулось почти на две недели. Когда прибыли в бухту Провидения, зима уже вступала в свои права. Была середина октября 1937 года.
Аватара пользователя
[ Леспромхоз ]
Редактор
Редактор
 
Сообщения: 11087
Зарегистрирован: 02 Июль 2007 00:17
Откуда: Петрозаводск

ЗВЕЗДА ШМИДТА ЗАХОДИТ НА ВОСТОКЕ

Сообщение [ Леспромхоз ] » 29 Январь 2010 16:25


Донос (начало)

Наркому Внудел т. Ежову

В 1934 году правительство постановило развернуть строительство порта в бухте Провидения. Эту работу поручили начальнику Главсевморпути тов. О.Ю. Шмидту. В первую очередь необходимо было построить к 1935 году судостроительную базу. Однако в 1936 году ничего сделано не было, а когда правительство проверило выполнение задания, то в Главсевморпути зашевелились и решили этот прорыв заделать хоть кое-как.
25 мая 1936 года Шмидт собрал совещание замов, на котором присутствовали: Янсон, Бергавинов и его заместитель Серкин, Крастин, Ушаков и Копусов. Туда вызвали и меня, и мне было предложено поехать в бухту Провидения и разворачивать уже не судостроительную базу, а хотя бы ремонтную мастерскую.
Из заседания я вынес убеждение, что мероприятие является очковтирательством, желанием тов. Шмидта замазать упущения перед правительством. Отказаться я не мог и согласился. Но когда на следующий день я узнал, что почти никакой подготовительной работы проведено не было, а 26 мая срок уже поздний и что средств на строительство начальником финансового управления Балагулом не отпущено, я начал шуметь. Но это не помогло, так как товарищи Нацаренус (начальник планового отдела), Крастин и Балагул между собою спорили и якобы не могли договориться (из этой тройки не арестован теперь только Балагул).
К Шмидту пробиться нельзя было, и я пошел к его заму Янсону, который созвал совещание из вышеназванных лиц и якобы их помирил. Но через день-два мне было предложено ехать не в бухту Провидения, а на остров Врангеля, куда я охотно и поехал.
В бухту Провидения был назначен начальником порта пьянчужка Дорошенко, бывший там агентом по приемке угля. Назначил его туда бывший начальник Дальневосточного территориального управления ГУСМП Пошеманский, ныне арестованный враг народа.
Что же сделали в бухте Провидения в 1936 году? Ничего! На строящуюся там машинно-промысловую базу возложили и ремонт судов, если таковой понадобится.
Осенью 1936 года через бухту Провидения проезжал сам О.Ю. Шмидт и он, конечно, видел, что никаких работ по порту не начинали, что нет не только ремонтной базы, но даже мастерской.
Не знаю, скрыл ли товарищ Шмидт это обстоятельство от правительства. Не знаю также, что он предпринял в отношении основного виновника, то есть начальника Морского управления Крастина. Но достоверно могу сообщить, что, наоборот, Крастин выдвинут Шмидтом в свои заместители, то есть получил повышение...

Н.Я. Долгий-Рапопорт, чл. ВКП(б). Октябрь 1937 года. Москва, Новинский бульвар, 3, кв. 20, тел. Г-1-00-24


Отвагу доносчика легко понять, если помнить, что на дворе октябрь 1937 года, весь арктический флот уже накрепко вмерз в лед, руководителей Главсевморпути одного за другим выдергивают на Лубянку, откуда они уже не возвращаются. Член ВКП(б) Долгий-Рапопорт наносит удар (в этом нет никаких сомнений) по самому Отто Шмидту. Какие мотивы им при этом руководили, для нас не столь важно. Важно другое: если не считать очевидной подлости автора доноса, суть проблемы он изложил правильно - ни Шмидт, ни его замы не имели ни малейшего представления, что же делать с портом в бухте Провидения. Эдуард Крастин, благословлявший Светакова на трудовые подвиги, конечно же, лукавил. Хотя при этом и спасал Светакова от гибели.

Восточное крыло Севморпути было самым слабым звеном в системе. Из Владивостока старые пароходы с трудом добирались до бухты Провидения, практически на последних запасах угля. Порта, который бы мог стать стартовым для броска к устьям восточно-сибирских рек, в бухте Провидения не было. Грандиозные планы Шмидта и его команды по строительству здесь крупной базы снабжения, судостроительного и судоремонтного завода, как следует из доноса Долгого-Рапопорта, оказались очередным блефом (забегая вперед, отметим, что всерьез строительство порта в бухте Провидения началось только в 1940 году, перед самой войной).

Так разрешился исторический спор («упорная и жестокая борьба», которую обещал своим оппонентам Шмидт) между «титаном Возрождения» и «болтунами-пасквилянтами» вроде Молодых, профессора Воблого, а заодно и с собственной «пятой колонной» в лице Бориса Лаврова (моральные мотивы, которые двигали каждой из сторон, их представления о целях и средствах оставляем за скобками).

Но главным победителем стал «Дальстрой».
Аватара пользователя
[ Леспромхоз ]
Редактор
Редактор
 
Сообщения: 11087
Зарегистрирован: 02 Июль 2007 00:17
Откуда: Петрозаводск

ЗИМОВКА

Сообщение [ Леспромхоз ] » 29 Январь 2010 16:30


Провидение – промысел Божий, рок, судьба.

Владимир Даль. Толковый словарь

В бухту Провидения прибыли уже в середине октября. Для Чукотки это – почти зима. Надо было срочно разгружать пароход, пока бухту не сковало льдом. Пароход был набит пассажирами до отказа. Кроме собственно строителей, сотрудников «Провиденстроя», гидрологов, на Карякскую культбазу следовала большая культурно-этнографическая экспедиция. Эти считали себя привилегированной публикой.

Светаков, лучше других чувствующий ситуацию, к тому же так и не расставшийся с военкомовскими замашками, за которые его корил Бергавинов, объявил аврал. Мобилизовал и членов «интеллигентской», как он их называл, экспедиции. Пригрозил, что в случае отказа снимет с довольствия, перестанет кормить.

Так в краевое ОГПУ ушел первый донос. Затем их было много: и про невыносимую требовательность к строителям, и про спаивание казенным спиртом эскимосов, и даже про странный интерес, который Светаков проявляет-де к американскому материку, до которого через Берингов пролив, да еще по льду, рукой подать...

Несмотря на ограниченность ресурсов, Светакову предстояло построить современный порт со складами, площадками для грузов и угля, инфраструктурой - управлением порта, мастерскими, электростанцией, гаражом и прочими вспомогательными зданиями. Предстояло, наконец, соорудить главное – ряжевый причал (такой же, какой Светаков строил на Диксоне) и поселок на 500 человек.

Светаков ушел в работу, как в спасение. Из «японских» бревен продолжали строить жилые дома, подсобные помещения и кое-что по мелочам, чтобы обеспечить нормальным жильем и бытовыми условиями строителей. Из длинномерного леса начали сооружать ряж. Дело было привычное, лишь угнетала мысль, что все это никому, кроме него не нужно.

Строителей, как и опасался Светаков, оказалось в избытке, все или мешали друг другу или бездельничали. В конце концов Светаков потребовал вернуть половину строителей за ненадобностью во Владивосток.

Периодически доходили слухи о новых арестах, в том числе его спасителей - Янсона, Крастина. Но после Зофа душа как будто отупела. Единственный раз новость ужасом резанула по сердцу где-то перед самым Новым, 1938 годом, когда сначала в Москве, а потом через дыры в эфире до самой последней зимовки распространился темный слух: начальник политуправления Сергей Бергавинов то ли расстрелян, то ли покончил с собой, не выдержав пыток.

Это было как ночной кошмар – вот она, смерть, ты видишь и ощущаешь ее, в тебя входит тошнотворный ужас, от которого начинают шевелиться волосы на голове, и не разобрать, что это, откуда. Смерть бесформенна, черты ее не различить, только все существом ощущаешь – теперь конец. И нет сил ни отогнать наваждение – воля парализована, ни проснуться.

Так ни шатко, ни валко протянули до Нового, 1938 года. 26 января Светаков получил телеграмму от Ираиды – у них родился сын, которого она назвала в честь мужа Александром. И буквально в тот же день стало известно – арестовали начальника Дальневосточного территориального управления Николая Иванова.

Дальше уже было как в тумане. За мартовским процессом над правотроцкистским блоком он отупело следил по радио. Его уже мало что могло удивить. Пил с кем попало спирт. Особенно любил застолье с эскимосами, которым не надо было ничего объяснять. Иногда подолгу смотрел на запад, где совсем неподалеку была Аляска. Какая-то смутная мысль закрадывалась тогда в голову, но он ее гнал. Она почему-то казалась ему страшнее, чем сообщения об арестах...

А в апреле Иванова приговорили к ВМН и в тот же день расстреляли.
Светаков теперь дивился собственной наивности, когда совсем недавно полагал, что после ареста Пошеманского с троцкистами будет покончено. «Чистосердечные признания», выбитые из Иванова, аукнулись десятками новых арестов...

В апреле же в Провидении узнали о мартовском постановлении Совнаркома по итогам ледовой катастрофы 1937 года. Опять были собрания, резолюции, из протокола в протокол переписывалось одно и то же: «плохая организованность.., наличие самоуспокоенности и зазнайства.., благоприятная обстановка для преступной антисоветской деятельности.., предупредить повторение ошибок».
Однако очередные «ошибки» последовали незамедлительно. Колыма требовала новые десятки тысяч заключенных на смену сгинувшим в зиму 1937-38 года. Охотское море еще было покрыто льдом, но «Дальстрой» не мог ждать. Старенькому, дореволюционной постройки ледоколу «Красин» (бывший «Святогор») в апреле было приказано провести в Магадан караван судов с заключенными и грузами для Колымы.

Свидетельство
«Еще и сейчас, как ни странно, сохранились в живых кое-кто из арестантов, этапированных туда с известной миссией «Красина» весной 1938 года в нескольких старых пароходах-галошах - «Джурма», «Кулу», «Невострой», «Днепрострой», которым «Красин» пробивал весенние льды. Тоже оборудованы были в холодных грязных трюмах три яруса, но еще на каждом ярусе - двухэтажные нары из жердей. Не всюду было темно: кое-где коптилки и фонари. Отсеками поочередно выпускали и гулять на палубу. В каждом пароходе везли по три-четыре тысячи человек. Весь рейс занял больше недели, за это время заплесневел хлеб, взятый во Владивостоке, и этапную норму снизили с 600 граммов на 400... По сравнению с речными этапами здесь еще были штормы, морская болезнь, обессиленные изможденные люди блевали, и не в силах были из этой блевотины встать, все полы были покрыты её тошнотворным слоем...
Перед Магаданом караван застрял во льду, не помог и «Красин» (было слишком рано для навигации, но спешили доставить рабочую силу). Второго мая выгрузили заключённых на лед, не дойдя до берега. Приезжим открылся маловесёлый вид тогдашнего Магадана: мертвые сопки, ни деревьев, ни кустарника, ни птиц, только несколько деревянных домиков да двухэтажное здание Дальстроя.

Александр Солженицын. Архипелаг ГУЛАГ.


Это был тот самый «Красин», которого сменяющие друг друга начальники Дальневосточного территориального управления Пошеманский с Ивановым собирались вредительски вывести из строя к началу будущей войны с Японией. В дополнение к свидетельству Солженицына следует добавить, что для самого «Красина» все закончилось весьма печально. Он не просто «не помог», он сел на камни, серьезно повредив корпус. Но то был «сталинский» (так его официально называли) караван, и потому для капитана и команды все обошлось.

В начале июня Светаков запросился в отпуск. Его особо никто не удерживал, поскольку делать на строительстве было решительно нечего. Он добрался до Владивостока, повидал своего первенца, дал наставления Ираиде и поездом умчался в Москву. Что-то ему подсказывало, что они уже вряд ли увидятся. В Москве он не задержался и, получив в профсоюзе путевку, уехал лечиться в Гагру.

Донос (продолжение)

Наркому Внудел т. Ежову

... А что же сделано Главсевморпутем по линии создания порта и ремонтной базы в бухте Провидения в 1937 году? Начальником «Провиденстроя» послан из аппарата некто Б. Михайлов, а главным инженером по строительству Светаков, который уже раз сорвал работу в порту Тикси и раз на острове Диксон. Но Светакова послали его друзья: все тот же, ныне арестованный, Крастин и замначальника политуправления Серкин, который знал обо всей этой истории. Он же знал и о том, что Светаков неоднократно срывал работу.
Как же начал строительство Светаков? Вместо того, чтобы первыми пароходами выслать в бухту Провидения гидрогеологов, которые должны были установить возможность и место, где разворачивать порт, вместо того, чтобы первым пароходом послать строительство ремонтной базы, вместо этого были присланы рабочие-строители с одним небольшим строительным объектом, с домом-конторой. Этот дом был ими собран быстро, после чего строители гуляли без дела.
Проехал я через бухту Провидения во второй половине сентября 1937 года. Через нее к тому времени прошли из Владивостока разные пароходы, но Светаков, видно, действуя по вредительскому плану, ни сам не явился, ни прислал гидрогеологов, ни материалов не прислал, а все это оставил для последнего рейса из Владивостока, а вторая половина сентября для бухты Провидения – срок уже поздний для строительства.
Я сообщил бы Вам обо всем этом раньше, но уже второй месяц как нахожусь в больнице, и я это сделать не смог.

Н.Я. Долгий-Рапопорт, чл. ВКП(б). Октябрь 1937 года.
Москва, Новинский бульвар, 3, кв. 20, тел. Г-1-00-24


В столице тем временем НКВД подчищало аппарат Главсевморпути. Александр Догмаров, бывший помощник Бергавинова, под пытками дает показания против Светакова, Козьмина, самого Бергавинова (того уже полгода, как нет в живых).

19 июня 1938 года Светаков послал последнюю весточку жене и с сыну - открытка из Гагры с морем и пальмами. На следующий день расстрелян Николай Янсон. Следом арестован Козьмин, Зыбенко (прораб из Александровска-Сахалинского, о котором Светаков и думать-то забыл). Все они указали на Светакова, как одного из активных участников и руководителей антисоветской контрреволюционной организации, орудующей в системе Главсевморпути.

А в середине сентября 1938 года пришла та самая телеграмма с вызовом к Отто Шмидту...
Аватара пользователя
[ Леспромхоз ]
Редактор
Редактор
 
Сообщения: 11087
Зарегистрирован: 02 Июль 2007 00:17
Откуда: Петрозаводск

«ВЫШИВАЛ СЕРДИТЫЙ СТАЛИН...»

Сообщение [ Леспромхоз ] » 29 Январь 2010 16:35


Был понедельник, 1 октября 1938 года, начало шестого утра. Всю ночь чекисты производили обыск. В коридоре маялись дворник-татарин и какая-то перепуганная баба - понятые. Соседи по коммуналке не рисковали высовываться из дверей, да им бы никто и не позволил.
Перевернув комнату вверх дном, чекисты забрали документы, личную переписку, записные книжки, «маузер». При виде пистолета у ищеек загорелись было глаза, но Светаков представил разрешение на право ношения оружия. Совсем недавно он сам был советской властью, а власть должна быть защищена.
Москва еще толком не проснулась. «Воронок» вывернул из переулка на Сретенку и покатил в сторону Сухаревки. В начале двадцатых, когда Светаков приехал в Москву поступать на рабфак, на этом месте царила над всей округой Сухаревская башня, а вокруг кипела знаменитая толкучка. Башню снесли, толкучку ликвидировали, теперь здесь была унылая, сплошь заасфальтированная площадь, посреди которой торчала нелепая Почетная доска передовых колхозов. На эту пустынную по утреннему времени площадь и выкатила машина.
Куда повернут? Сколько еще ехать? Хоть бы подольше...

В студенческие годы он достаточно хорошо изучил столицу. Но за прошедшие десять лет бывал здесь редко: или по служебным делам или в отпусках, да и те проводил в основном на юге. Многое в Москве изменилось, но основные тюремные «узлы» любому москвичу были хорошо известны. Светакову еще предстояло на собственной шкуре изучить их подробную географию, усвоить, где следственная тюрьма, где пересыльная... Пока же он лихорадочно гадал: если со Сретенки машина свернет направо, это может быть Таганка или Матросская тишина. Если налево – Бутырки, а то, может, по кольцу на Пресню и там, по слухам, где-то за пустырями, за железнодорожными путями есть еще громадная Пресненская тюрьма.

Регулировщик посреди площади наметанным глазом узнал принадлежность «воронка» и предупредительно махнул жезлом.
«Воронок» свернул налево и покатил по утреннему Садовому кольцу. Через пять минут все стало ясно. С кольца «воронок» свернул на Каляевскую, столько же занял путь до Бутырок. Машина въехала во двор, и створки железных ворот со скрежетом сомкнулись позади нее. Краткость поездки оставила чувство отчаяния и безысходности.

Вообще-то Светаков давно понимал, что кольцо, вот уже год неумолимо сжимающееся вокруг него, должно было сомкнуться, но рассудок не мог смириться с тем, что вот так, на исходе ночи, без всякого видимого повода можно оказаться в тесном кабинете, на жесткой, привинченной к полу табуретке, с сидящим против тебя малоприятным человеком в чекистской форме...

Сознание еще не перестроилось, хваталось за «вольные» стереотипы, не помогая ни осмыслить происходящее, ни выработать линию поведения. В голове занозой сидело: ну чего ради именно сегодня я оказался в Москве, да еще на Сретенке, в двух шагах от Лубянки. Загорал бы сейчас в Гагре, и ни одна рука не достала бы.
В Гагре он отдыхал с августа. На пляже, среди коричневых тел загорающих, он казался выброшенным на берег белым дельфином. Резким диссонансом с бледным телом выглядело лицо, обожженное полярным солнцем и ледяными ветрами. Старался больше есть кинзы и прочих кавказских трав. Сразу уменьшилось кровотечение из десен, первый признак цинги – спутник всех кадровых полярников. На открытке, посланной матери в Свердловск, так и запечатлелся: в панаме, под раскидистой пальмой, на фоне сказочного дворца в причудливом стиле, который после назовут сталинским.

В середине сентября неожиданно пришла телеграмма из конторы: Шмидт созывал совещание по порту в бухте Провидения. Как было сказано в телеграмме, требуется срочно обсудить ход изыскательских работ, планы строительства порта, завоз сезонных рабочих и прочее.
Светаков особо не удивился: это был обычный стиль советских учреждений, да и самого Шмидта, который с людьми особо не церемонился. Полный еще отпускных настроений, он явился в субботу 29 сентября 1938 года на улицу Разина (в недавнем прошлом Варварку), где и размещалось Главное управление Севморпути. Прошли те времена, когда в это здание можно было попасть прямо с улицы, а в коридоре запросто побеседовать с мчащимся куда-нибудь Отто Юльевичем Шмидтом.
Время, а также соседство с комплексом зданий ЦК ВКП(б) уже наложило свой «режимный» отпечаток на всю округу. В дверях часовой в форме НКВД внимательно изучил пропуск, сличил фотографию с оригиналом. Выражение лица часового явно говорило, что сличением он остался неудовлетворен, но все же пропустил.
Светаков ожидал, что предстоит подробное совещание по строительству порта, потому принес с собой ворох бумаг, смет, эскизов, но помощник сказал, чтобы он все оставил в приемной. Как оказалось, совещание сдвинуто на неделю.

Шмидт сидел в кабинете один. Вопреки обыкновению, был хмур и немногословен. Доклад и просьбы Светакова выслушал без обычного интереса и не задал ни одного вопроса. Расстались, условившись переговорить подробнее через неделю, перед отъездом Светакова во Владивосток. Уже при расставании Шмидт вроде бы совсем не к месту, без всякой связи с предыдущим разговором, бросил: «Поукрывали там у себя всякого троцкистского сброда».
Светакова как кипятком ошпарило, он хотел было уточнить, кого имел в виду «ледовый комиссар», но вошел помощник с бумагами, и Шмидт на Светакова больше не глядел. Светаков ушел крепко озадаченный, перебирая в голове возможных «троцкистов», но легкомысленно не относя этого к себе.

Оперуполномоченный Алексеев раскрыл лежащую перед ним тонкую папочку, и Светаков увидел в ней несколько листков. Верхний из них – даже вверх ногами Светаков легко разглядел жирный шрифт – был ордер на его собственный арест и размашисто выведенная фиолетовыми чернилами дата выдачи – 29 сентября 1938 года. И опять в мозгу судорожно забилась нелепая мысль: 29-го в субботу он как раз был у Шмидта, сегодня 1 октября, понедельник, стало быть, ордер почти двое суток лежал без движения, ведь можно еще было что-то предпринять, скрыться, уехать куда-нибудь... И сразу же следом: «Черт, о чем я?..».

Опер взял чистый бланк анкеты и бесцветным голосом задал дежурный вопрос:
- Фамилия?
Затем последовали традиционные анкетные вопросы, на которые Светаков отвечал не то, чтобы заискивающе, но инстинктивно стараясь расположить к себе «товарища»: год и место рождения, родственники, место последней работы и т.п.
Закончили довольно быстро. Заполнив бланк, опер заглянул в свой блокнот, сверился с какими-то записями и в левом верхнем углу анкеты жирно наискось написал какое-то слово.
- Арестованный, подпишите анкету, - тем же монотонным голосом произнес опер и развернул бланк к Светакову.
Светаков не успел даже прочитать собственные ответы. По глазам резануло то самое размашистое слово в верхнем левом углу - «Троцкист». Светаков увидел и похолодел.
Как троцкист? Кто, я троцкист? – пронеслось в голове, и память услужливо подкинула крупные заголовки недавних газет и - фамилии, которые еще недавно все произносили с придыханием и восторгом – Бухарин, Рыков...
- Какой же я троцкист? Вы ж меня даже ни о чем еще не спросили. Я коммунист-ленинец, я в партии с 17-го года...
- Арестованный, подпишите анкету, - все так же заведенно, но уже на полтона выше повторил опер.
Оглушенный Светаков не глядя подписал бумагу и снова сел на жесткий табурет. Тогда опер достал другой чистый бланк, поверху которого было крупно выведено: «СССР. Народный комиссариат внутренних дел. Главное управление государственной безопасности. Протокол допроса».
Затем обмакнул в чернильнице перо.
- Фамилия...

Светаков продолжал отвечать на вопросы, но его рациональный от природы мозг уже начинал соображать, что говорить, что – нет. Он вполне осознавал, что почти за четыре десятка лет бестолковой жизни в ней было много чего, о чем не стоило бы распространяться, особенно в этих стенах: и знакомств, и разговоров, и связей. Потому для себя он определил, что все дело в правильности ответов. Что-то подчеркнуть, о чем-то умолчать, глядишь, все еще обойдется. Он еще не знал, что от его ответов ровным счетом ничего не зависит...

Светаков ожидал – никак не мог смириться с иным развитием событий – что вот сейчас его детально расспросят, во всем разберутся и отпустят. Вместо этого после формального допроса началось что-то постыдное и омерзительное: его переодели, остригли наголо и обрили бороду, которую он отращивал «под Шмидта», но получилась как у Маркса, он где-то за что-то расписывался. Процедуры, которые он проходил, были из какого-то другого уклада жизни. Монотонность и непреодолимость происходящего начали сказываться, естественные реакции стали тупеть, когда он наконец оказался в камере.
Огляделся. Среди живых людей, не одетых в чекистскую форму он слегка воспрянул. Привыкший «работать с людьми», он почти сразу же перешел на начальственный тон, но быстро осекся, не встречая ни поддержки, ни интереса. Лишь в глазах соседа по нарам (какого-то слащавого кавказца) явственно виделось участие. Тогда, обращаясь к нему, он решил закрепить знакомство и рассказал какой-то анекдот из слышанных в последние дни. Тот рассмеялся, и разговор потихоньку завязался.
Сосед оказался словоохотлив и рассказал много полезного о порядках в Бутырках, о правах арестованного, свиданиях, передачах, как себя вести со следователями и многое другое. Из чего Светаков понял, что не так страшен черт...

Донос
Помощнику начальника 2-го отдела ГУГБ НКВД
капитану государственной безопасности Федотову
от заключенного Саакяна


Заявление

Считаю своим долгом сообщить Вам, что 1 октября в камеру № 54 привели арестованного Светакова, который вел в камере антисоветские разговоры и рассказывал антисоветские анекдоты. 1 октября он рассказал следующий анекдот:
« Одному еврею говорят: вы слыхали – Теруэль взяли. Он спрашивает - как ее муж и дети? Ему отвечают – это город. Тогда он говорит - разве целыми городами стали брать?»
Контрреволюционное содержание этого анекдота не нуждается в комментарии. Кроме того, означенный анекдот дискредитирует идею коммунистического интернационализма, содержит насмешку над испанскими республиканскими войсками, которые огромной ценой взяли город Теруэль.
Кроме того, означенный Светаков периодически напевает известный по радио романс, в котором куплет со словами – «Выше вал сердитый станет» переиначивает на антисоветский манер: «Вышивал сердитый Сталин».
Так как этот анекдот и куплет выдают антисоветскую суть Светакова, прошу поручить иметь это в виду. Это тем более нужно, что прибывший на его место какой-то начальник из Севморпути Адамович (или Абрамович) говорит, что Светаков исключительно хитрый человек и большой дипломат.

1 октября 1938 года. А. Саакян


Резолюция Федотова: «Алексееву. Учесть!»
Аватара пользователя
[ Леспромхоз ]
Редактор
Редактор
 
Сообщения: 11087
Зарегистрирован: 02 Июль 2007 00:17
Откуда: Петрозаводск

«Я ОБРАЩАЮСЬ К СОВЕТСКОМУ ПРАВОСУДИЮ»

Сообщение [ Леспромхоз ] » 29 Январь 2010 20:31


Брат мой! Не осуди тех.., кто оказался слаб и подписал лишнее.
Александр Солженицын. Архипелаг ГУЛАГ


20 октября 1938 года следователь Восьмого отделения Второго отдела Первого управления НКВД Ситников разбирал на своем столе служебные бумаги. Он имел все основания быть довольным собой и своей работой. Дело правотроцкистской контрреволюционной антисоветской организации, орудовавшей в недрах Главного управления Северного морского пути и Наркомвода, шло к концу. Наркомвнудельцы славно потрудились, прочесав частым гребнем страну от Дальнего Востока до Мурманска. Руководители организации были давно выявлены, арестованы, все признались в контрреволюционной деятельности и большинство из них расстреляно: Янсон, Бергавинов, Крастин, Серкин (правда, с Бергавиновым проморгали – изловчился-таки повеситься в камере). Было достаточно материалов и на самого Отто Шмидта, но велено было – пока не трогать.

Дальше всех в саморазоблачениях и оговорах коллег пошел Николай Иванов – начальник Дальневосточного территориального управления Севморпути. Того не надо было даже подгонять, он дал показания на всю московскую банду и всех своих подчиненных по Дальнему Востоку – от Чукотки до Владивостока. Следователи между собой очень потешались, читая историю вербовки им завстоловой судоверфи: «Я знал о том, что она таскает мясо и другие продукты из столовой. Я ей пригрозил, что будем судить. Когда она начала каяться, я поставил ей условие: или ты будешь работать на нашу организацию, или передаю дело в суд. Она согласилась. Задание я ей дал такое: готовить обеды плохого качества и задерживать их выдачу ко времени обеденного перерыва. Тем самым вызвать озлобление и недовольство рабочих». Потешаться-то потешались, но ту завстоловой для счета тоже взяли.

Последними 1 октября арестовали портостроителя Светакова и электроинженера Толстопятова. Их объединили в одно дело. Эти двое, как, впрочем, и их коллеги, с ходу заявили, что никакой вины за собой не признают, ни в какой организации никогда не состояли. Дальше было как обычно. Три дня в общей камере, вызовы на ночные допросы, обработка. На четвертый день Толстопятов накатал собственноручные признания на двадцати страницах. А потом вошел во вкус и сочинил дополнение еще на двадцати листах.
Со Светаковым пришлось немного повозиться. Поначалу он слегка покочевряжился, но в конце концов тоже написал, что от него требовалось: выдал подельников и в Наркомводе (Зофа, его заместителя Розенталя, начальника «Водстроя» Лепина, начальника Владивостокского «Мортрана» Гончарова), и в Главсевморпути (Янсона, Бергавинова, Крастина, Серкина).

Заключительные абзацы его «собственноручных признаний» Ситников читал просто как стихи (как-никак он был их соавтором):

«Обращаюсь к советскому следствию и правосудию с просьбой: сейчас, когда я сбросил с себя всю накопившуюся грязь и прекратил подлую гнусную антисоветскую деятельность, прошу дать мне возможность загладить вину честным трудом и положить на алтарь родины все мои силы, энергию и знания. Всю дальнейшую жизнь я посвящу не только труду на благо родины, но и на то, чтобы в корне пресекать все действия врагов родины, чтобы исправлять свихнувшихся и чтобы, искупив свою великую вину перед родиной и советским народом, смело смотреть всем в глаза и жить и умереть честным советским гражданином».

Ситникову особенно нравилось про «алтарь родины», он бы до такого не додумался, это Светаков сам придумал. Однако опытный следователь без труда раскусил маленькую хитрость Светакова: тот в своих показаниях назвал только тех, кто уже был или за решеткой, или расстрелян. Ни одного человека с воли он пока не выдал. Ну да лиха беда начало...

Первые дни Светаков держался довольно твердо, даже дерзко. Его не поколебали многочисленные показания против него, выбитые из Догмарова, Козьмина, Николая Иванова, Зыбенко, проходивших по этому же делу. Но он быстро сломался, когда ему дали почитать «признания» Николая Толстопятова, которого он считал чуть ли не своим крестником. Тот рассказал и про их совместные вредительские акты, и о всех светаковских женах, и о том, что Светаков, увольняясь из Тикси, умудрился получить зарплату в 40 тысяч рублей. И много еще чего. Однако главным средством воздействия на подследственных, само собой, оставалась все-таки «обработка».

Так что, следователь Ситников, действительно, имел основания гордиться проделанной работой. Однако вчера, 19 ноября случилась досадная промашка – арестованный Светаков ни с того, ни с сего вдруг отказался от всех ранее сделанных признаний: мол, по малодушию и под влиянием обстановки. Получалось, что целый год изнурительной, кропотливой работы следствия псу под хвост? Какой-то инженеришка хочет порвать так искусно сплетенную следствием право-троцкистскую сеть? Какая ж сеть без важного связующего звена?

Такое, хоть и редко, случалось в практике НКВД, поэтому Ситников знал, как поступать. На следующий день он опять вызвал Светакова на допрос. Начал с чисто формального вопроса:
- В собственноручных признаниях вы признали себя виновным в том, что являлись участником антисоветской правотроцкистской организации, орудовавшей в системах Наркомвода и Главсевморпути. Подтверждаете свои показания или нет?
Светаков был готов ко многому, но вот эта формальная простота вопроса ввела его в заблуждение. Он подумал, что следователь хочет убедиться, правильно ли он понял вчерашнее заявление Светакова, подтвердить его и дать делу обратный ход. Даже как будто мелькнул в глубине души какой-то лучик надежды. Потому он довольно решительно повторил вчерашнее:
- Нет, не подтверждаю. В признаниях я оклеветал себя: участником организации я никогда не был, а был честным членом партии и гражданином.

Не делая резких движений, Ситников потянулся к настольной лампе и развернул ее так, что свет ударил прямо в глаза Светакову. Ослепленный, он даже не заметил, как Ситников спокойно встал, обогнул угол стола и, подойдя вплотную, с размаха ударил Светакова по лицу тренированным кулаком. Тот даже не увидел замаха. Зубы, и так еле державшиеся в деснах, изъеденных цингой, посыпались, как семечки. Из носа и из разбитых губ на рубаху и брюки хлынула кровь. Светаков не удержался на стуле и боком завалился на пол.
- Встать, сволочь, - завизжал следователь и с размаху ударил Светакова сапогом в живот, потом еще. – Так ты себя оклеветал? Может, тебя кто-то заставил? Может, ты органы хочешь обвинить?..

Светаков еще валялся на полу, когда Ситников неожиданно быстро успокоился, вернулся за стол и записал в протоколе допроса:
- Вы нахально врете, никогда честным членом партии вы не были. Вы трус и малодушный человек, боитесь своих кошмарных преступлений. Вы арестованы как активный участник антисоветской организации, следствие предлагает рассказать все без утайки о своей преступной работе.

И гнев и истерика следователя были вполне рутинными, многократно отрепетированными приемами. Кроме того, у него вошло в сладостную привычку – ударить смазливую морду, заставить жертву ползать у твоих ног. Он сам не понимал, в чем тут дело, испытывая подчас состояние, сродни оргазму. Правда, иногда это приводило к тому, что страсть, действительно, становилась сильнее его. Он «заводился» и, бывало, бил уже без всякого контроля над собой. Потом он осуждал себя за это, поскольку излишний темперамент мешал работе.

Светаков, затея которого с бунтом на корабле явно не удавалась, из последних сил, зажимая грязным носовым платком кровоточащий рот, произнес:
- Я все же прошу учесть мое заявление и не верить тому, что я говорил раньше. Я говорил неправду.
Он с трудом взгромоздился обратно на стул. Таких «бунтарей» перед Ситниковым прошло немало. Ему даже доставляло удовольствие обламывать наиболее строптивых. Все они, особенно, из интеллигентов, были на одну мерку. Вначале при первой же угрозе или легкой «обработке» - полный самооговор и «сдача» подельников. Через некоторое время, особенно, если следствие затягивалось, интеллигентские самокопания, муки совести и прочие бабские штучки. И главное – притуплялось воспоминание о последнем допросе, побоях, собственном страхе. И тогда внутри темной интеллигентской души зарождался протест, бунт или как они там это называют.
Ситников не сомневался, что какой-то вшивый инженер, пусть даже главный инженер крупной стройки – из той же породы. Так что он взял себя в руки и произнес дежурную фразу:
- Вы пытаетесь ввести в заблуждение следствие и поэтому встали на путь обмана и лжи. Но из этого ничего не выйдет. Если не прекратите, следствие будет изобличать вас материалами и очными ставками.
В другое время Светаков поиронизировал бы над этими «изобличениями материалами». Чего ж до сих пор не изобличили? Но в душу уже вернулся смертельный страх перед новыми побоями. Уже понимая, что «бунт» не удался, что он вот-вот будет в очередной раз раздавлен, Светаков прошепелявил разбитым ртом:
- Я никогда не был в душе врагом советской власти, а был честным гражданином и членом партии.

Когда чуть ли не ежедневно пытаешь людей, когда наблюдаешь, как их воспитание, культура, чувство собственного достоинства сводятся к одному-единственному – инстинкту выживания, когда набьешь на этом руку (в прямом и переносном смысле слова) – поневоле становишься психологом.
Следователь уловил вот эту оговорку – «в душе не был». Это результат компромисса бурлящих внутри подследственного чувств. Остатки гордости и человеческого достоинства еще толкают его на протест, но инстинкт кричит – только бы не били! Черт с ним, со следователем, нашептывал инстинкт, ты ведь уже сказал, что в душе не враг. А что там на самом деле, не в душе...

Ситников все уже понял и уверенно взял инициативу в свои руки. Он знал, что будет дальше. На этот раз он даже не стал вставать из-за стола. Он взял тяжелое пресс-папье и просто замахнулся. Этого оказалось достаточно. Светаков отшатнулся, в глазах его был нечеловеческий ужас.
- Вы намерены говорить правду на следствии или нет?
- Да, я буду говорить.

После этого Ситников еще с полчаса что-то переписывал из протоколов предыдущих допросов: про партизанский отряд, про подтасовку партийного стажа, про пятерых жен, одна из которых «дочь служителя культа», ну и главное – про вредительство на всем пространстве Крайнего Севера - от Диксона до бухты Провидения. Оставалось чистосердечное признание – царица доказательств, как учит прокурор СССР товарищ Вышинский.
- Признаете себя виновным в том, что, являясь участником право-троцкистской организации, по ее заданию вы проводили вредительскую работу?
- Признаю, - еле прошептал Светаков и, потеряв сознание, снова свалился со стула.

«Допрос прерван» - добросовестно зафиксировал в протоколе Ситников, взглянул на часы и проставил время - 2 часа 10 минут.
Аватара пользователя
[ Леспромхоз ]
Редактор
Редактор
 
Сообщения: 11087
Зарегистрирован: 02 Июль 2007 00:17
Откуда: Петрозаводск

«АЛЕКСАНДР ВАСИЛЬЕВИЧ, Я ВАС ОКЛЕВЕТАЛ!»

Сообщение [ Леспромхоз ] » 29 Январь 2010 20:50


После последнего допроса 7 февраля Кучеренко передал дело в Военный трибунал Московского военного округа, поскольку любое дело с признаками шпионажа рассматривалось именно там.

Документ

Следствием установлено, что Светаков в 1930 году был завербован для шпионской работы в пользу Японии. По заданию японского разведчика Якусимо передавал последнему материалы шпионского характера о строительстве портов и причалов на Дальнем Востоке.
Помимо шпионской работы Светаков являлся активным участником право-троцкистской организации, существовавшей в системе «Дальводстроя». Заверован в 1931 году бывшим заместителем начальника Тихоокеанского бассейна Дейниченко. Вербовал новых членов в право-троцкистскую организацию.
В 1934 году Светаков, работая начальником острова Диксон и имея предупреждение о шторме, умышленно направил на мыс Кречатник баржу с радиооборудованием и продовольствием, которая в результате шторма потерпела аварию и затонула.
Светаков виновным себя признал, но потом от своих показаний отказался. Изобличается показаниями Зыбенко, Иванова, Козьмина, Догмарова, Толстопятова и очной ставкой с последним.
На основании вышеизложенного Светаков Александр Васильевич, 1900 года рождения обвиняется в том, что:
являясь агентом японской разведки, с 1930 года вел шпионскую работу против СССР, передавал японскому разведчику Якусимо сведения шпионского характера;
с 1931 года являлся участником право-троцкистской организации, существовавшей в системе «Дальводстроя», проводил вредительскую работу в проектировании и строительстве портов и причалов на Дальнем Восток и острове Диксон, то есть в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58-6 часть 1 и 58-11 УК РСФСР.
Дело № 22125 по обвинению Светакова Александра Васильевича подлежит рассмотрению Военным трибуналом Московского военного округа.

Председатель Военного трибунала МВО
диввоенюрист Горячев.
Из обвинительного заключения


Два с лишним месяца Светаков провел все в тех же Бутырках. 16 апреля их с Толстопятовым (они по-прежнему были повязаны одним делом) наконец-то доставили в «воронке» на закрытое судебное заседание трибунала в составе председательствующего Горячева, двух членов коллегии, «без участия сторон обвинения и защиты».

Толстопятов сходу заявил, что никаких ходатайств у него нет. Светаков, который решил идти до конца, каким бы он ни был, заявил ходатайство о вызове в суд свидетелей: Зыбенко (навесившего на Светакова шпионаж), инженеров Полякова и Тихонова (ездивших вместе со Светаковым на японскую концессию в Дуэ), а также Ходова и Доброжанского (строителей радиоцентра на Диксоне).

И тут произошла первая неожиданность. Трибунал постановил - рассмотреть эти ходатайства в ходе заседания по существу. Этого Светаков и ждал и внутренне весь подобрался.
Но сначала трибунал взялся за Толстопятова. Секретарь подробно процитировал его многостраничные «собственноручные признания», показания против Светакова, протокол очной ставки. Когда слово предоставили самому Толстопятову, он как-то весь распрямился и начал, как головой в омут. Бледный, с трясущимися руками, совсем не похожий на того человека, которого когда-то знал Светаков, он начал выталкивать из себя давно заготовленные фразы.

- Да, все это писал я. Но сейчас честно заявляю, что ни в какую контрреволюционную организацию Светаков меня не вербовал ни 34-м, ни в 36-м годах.
Он запнулся, набрал в грудь больше воздуха и на одном дыхании выдал:
- Я оклеветал Александра Васильевича. Никогда в жизни я не слышал от него ни одного плохого слова. Ему я обязан многим хорошим в моей жизни. Но я не мог противостоять следствию, меня вынудили дать ложные показания. Поверьте, я много месяцев ждал этого суда, чтобы только на нем отказаться от всех своих показаний.

Согласно процедуре, секретарь трибунала стал зачитывать фрагменты его показаний против Светакова: про вредительские задания, про тот чертов кабель, про затонувшую баржу с радиооборудованием и прочее. Толстопятов отказывался от всего.
Но, наивная душа, когда речь зашла о нем самом, он простодушно заявил, что до 27-го года был против политики партии, разделял троцкистские убеждения, но никогда не участвовал ни в каких заговорах. А после 27-го года он с троцкизмом вообще покончил, приняв линию ВКП(б). Трибуналу этого было вполне достаточно.
Как ни был сконцентрирован Светаков на своем, он все же успел подумать: «Эх, Коля, Коля, ничему-то тебя не научили ни жизнь, ни Бутырки».

До начала заседания Светаков очень опасался, что времени на подробные объяснения не будет. Но вот пошел уже второй час, однако никто их не подгонял. Теперь была его очередь. Секретарь снова процитировал необходимые протоколы, после чего слово предоставили Светакову. Он был готов.

- Граждане судьи, на предварительном следствии я действительно написал собственноручные признания, в которых... - следующие слова он произнес нарочито громко и раздельно, как когда-то на партсобрании в Тикси.., - в которых я себя оклеветал. После ареста мне в камере многие говорили, что на следствии прибегают к пыткам. На первом же своем допросе я убедился, что они были правы. Меня систематически подвергали жестоким пыткам и избиениям, я находился в невменяемом состоянии и в результате оклеветал сам себя и некоторых своих коллег. В этом я виноват и за это готов нести ответственность.

Далее последовали вопросы членов трибунала по конкретным «преступлениям», особенно по шпионажу в пользу Японии. Светаков парировал все обвинения, подробно рассказав и о контактах с японскими инженерами, и о строительстве на Сахалине, и о диксоновской эпопее, и о «склоке» в Тикси. Когда его спросили про связь с Бергавиновым – главарем преступной банды, Светаков, поняв, что это и есть главная опасность, решил идти ва-банк.

- Никакой связи не существовало и не могло существовать. Бергавинов всегда испытывал ко мне неприязнь. Действительно, в Тикси я был послан с санкции политуправления Главсевморпути. По итогам навигации 1936 года я был даже представлен к правительственной награде, но Бергавинов лично вычеркнул меня из наградного списка, заявив, что я не достоин. По этому вопросу прошу допросить Отто Юльевича Шмидта.

Шмидта, естественно, никто вызывать не стал, как не стали вызывать и свидетелей, перечисленных в ходатайстве Светакова. Однако его убедительные опровержения и очевидная нелепость обвинений, состряпанных на скорую руку, судя по всему, поставили трибунал в сложное положение. В другое время это не стало бы препятствием для вынесения любого, самого лютого приговора. Но... продолжала действовать инерция (хоть и затухающая) постановления ЦК о «незаконных арестах».

Отработав два часа, трибунал ушел на совещание, а, вернувшись, определил: «материалы в отношении Светакова из настоящего дела выделить и направить на доследование».

Трибунал указал, что обвинение Светакова в контрреволюционной деятельности основывалось на его собственных «противоречивых и путаных признаниях», а также показаниях Толстопятова. Но и тот, и другой от них отказались. Обвинения в шпионаже, построенные исключительно на показаниях Зыбенко, следствием не проверены и документально не подтверждены. То же самое касается и вредительской деятельности – ни служебных расследований, ни актов экспертиз, ни других объективных данных. Короче – дело отправить на доследование, подсудимого Светакова из зала суда удалить.

Стало быть, сволочь Ситников угодил-таки за решетку, мелькнула догадка у «дипломата» Светакова.

Конвой повел его из зала. Уже в дверях Светаков обернулся и увидел, как Толстопятов упал на колени и, колотясь головой о перильца перед скамьей подсудимых, сквозь рыдания кричал:

- Александр Василич, простите меня ради Бога, простите...

Но его уже за руки поднимал конвой.

Спустя полчаса судьба Толстопятова была решена: за его нелепый «троцкизм» трибунал влепил ему восемь лет лагерей и пять лет поражения в правах. На этом мы навсегда расстаемся с Николаем Толстопятовым. Его дальнейшая судьба теряется во мраке «Норильлага».

Почти до конца года Светаков продолжал сидеть в Бутырках. Осенью 1939 года права Особого совещания при НКВД, которое выносило внесудебные приговоры в тех случаях, когда не было вообще никаких доказательств, были значительно расширены. Прошлогоднее постановление ЦК о «беззаконии НКВД» благополучно забыто. Светаков опять готовился к «суду», оттачивал аргументы, мысленно приводил новые, как ему казалось, неопровержимые факты своей невиновности. Но слушать его уже никто не собирался.

17 декабря 1939 года Особое совещание в пять минут слепило ему приговор: «За участие в антисоветской право-троцкистской организации заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на 5 лет, считая срок с 29 сентября 1938 года».

Так Александр Светаков выиграл игру, ставка в которой была жизнь. Он подсчитал: сидеть ему, с зачетом тюремного срока, оставалось три года девять с половиной месяцев. Подумаешь, подбодрил он сам себя, пара зимовок в Арктике
Аватара пользователя
[ Леспромхоз ]
Редактор
Редактор
 
Сообщения: 11087
Зарегистрирован: 02 Июль 2007 00:17
Откуда: Петрозаводск

«ВЫ ОТЪЯВЛЕННЫЙ ВРАГ!»

Сообщение [ Леспромхоз ] » 29 Январь 2010 20:54


Арест и следствие по делу Светакова пришлись на смутный период в истории Органов. Заканчивалась эпоха Ежова, к власти приходил новый фаворит вождя и суперпалач Лаврентий Берия. 22 августа, чуть более, чем за месяц до ареста Светакова, Берия был утвержден первым заместителем наркома внутренних дел СССР. Спустя неделю, 29 сентября по совместительству его назначили начальником Главного управления госбезопасности НКВД (ордер на арест Светакова подписал именно Берия).

Ежов доживал на своем посту последние дни. Невиданное дело – приказы по наркомату стали выходить за двумя подписями - Ежова и его первого заместителя. А 17 ноября 1938 года произошло еще более невиданное - вышло совместное постановление ЦК и Совнаркома «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия». В нем были жуткие вещи: «Враги народа, шпионы иностранных разведок, пробравшиеся в органы НКВД как в центре, так и на местах, продолжая вести свою подрывную работу, стараясь всячески запутать следственные и агентурные дела, сознательно извращали советские законы, проводили массовые и необоснованные аресты, в то же время спасая от разгрома своих сообщников, в особенности засевших в органах НКВД».

Это не было покаянием за содеянное, как хотели бы представить дело многие нынешние последователи и поклонники советского коммуно-фашизма. Просто Сталину нужно было алиби, и он его себе оформил, списав все преступления на Органы.

Непостижимо, как обо всем этом узнал, по каким признакам догадался Светаков. Трудно допустить, что здесь простое совпадение (кто-то новенький принес с воли?). Однако не подлежит сомнению, что каким-то образом узнал (причем, судя по всему, едва ли не раньше следователя Ситникова). Новости легли на уже подготовленную внутренней душевной работой почву.

То ли в забытьи, то ли в коротких снах перед его глазами вставали иной раз комсомолец Скобликов и инженер Потапов: «Александр Васильевич, а не боитесь?..». Через парализующий душу страх, через ужас нечеловеческих пыток, которые, кажется, стали его вторым «я», прорастала лютая ненависть к конкретному следователю Ситникову и, в его лице, ко всему режиму.

Вместе с ненавистью понемногу приходило понимание того, что многостраничные «чистосердечные признания» и поименная сдача коллег от гибели не спасут. Наоборот, самые говорливые и получали больше всех. Трагический пример его недавнего начальника – Николая Иванова, «признания» которого похоронили и его самого, и едва ли не весь руководящий состав Дальневосточного территориального управления, стоял перед глазами.

Светаков не знал, какую «гуманную» цель преследовало ЦК своим постановлением, не знал, хватит ли у него самого сил и твердости, но он решил рискнуть. Так начался тот самый его «бунт» 18 ноября. В решимости его укрепляло то, что, как ни давил на него следователь, он все-таки ни словом не оговорил Николая Толстопятова, стоя на своем: не вербовал, никаких отношений, кроме производственных, не имел, выгнал с работы в Тикси и т.п. Тут его совесть была чиста.

Следователь Ситников с его простодушной верой в собственный кулак, как универсальное средство разоблачения врагов, с запозданием уловил новые веяния. 23 ноября он в очередной раз вызвал Светакова на допрос, «прерванный» три дня назад. Согласно установившейся методике работы, предстояло закрепить чистосердечные признания несостоявшегося бунтаря и поставить в деле точку. Поэтому он сразу взял быка за рога.

- Когда вы встали на путь борьбы с партией и советской властью?

Эти три дня Светаков с трудом приходил в себя после прошлой неудачи. Все-таки ему было всего 38 лет, да и здоровьем природа его не обделила. Он буквально за волосы вытаскивал самого себя из состояния первобытного ужаса. Когда его вызвали на допрос, он опять был твердо убежден: как бы ни было страшно, сколько бы ни пришлось стерпеть побоев, спасение в отказе от всех признаний, самооговоров. Другого благоприятного момента может просто не быть.

Поэтому вместо привычных «признаний», которые следователь Ситников уже готов был старательно переписать в протокол, он вдруг услышал тихое, но твердое:

- Прошу записать: с партией и советской властью я не боролся. Никогда, нигде, ни в какой антисоветской организации я не состоял. Никогда никем завербован не был, и ни одного сознательного действия, направленного против моей Родины, партии и советской власти, я не совершал...

- Что, что, что?! – перебил его Ситников. От небывалой наглости подследственного у него глаза чуть ли не полезли на лоб. – Ты, сволочь, опять за свое?

- Кроме того, - упрямо продолжил Светаков, - прошу записать: считаю, что я арестован необоснованно и незаконно, по ложному доносу и оговорам.

- Ах, вот ты как заговорил! Не зря твой подельник Адамович называет тебя «большим дипломатом». Ну, погоди, сейчас ты у меня не так запоешь...

Рука Ситникова уже привычно потянулась было к пресс-папье, но тут его как обожгло: ведь подследственный чуть ли не слово в слово цитировал постановление ЦК, которое только вчера им читал замполит. Как раз о том, что Органы «сознательно извращали советские законы, проводили массовые и необоснованные аресты» и прочее.

Рука его застыла на полпути, а глаза как бы потухли. Срочно надо было как-то увязать в голове эти два, вроде бы ничем не связанных друг с другом, факта – постановление ЦК и вот этого гнусного троцкиста Светакова. Но не увязывалось... Тогда Ситников нашел единственно разумный выход – отослал Светакова в камеру, а в протоколе записал - «допрос прерван».

А на следующий день, 24 ноября 1938 года, Николай Ежов был освобожден от должности главы НКВД. На время его оставили при должности наркома водного транспорта, но ни для него, ни для других не было секретом – его песенка спета.

А еще сутки спустя, 25 ноября народным комиссаром внутренних дел был утвержден Лаврентий Берия. Как и его предшественники, он начал с чистки собственного аппарата, чистки тотальной и кровавой. Люди стали исчезать один за другим. Куда-то исчез и следователь Ситников. О Светакове все как будто забыли.

Теперь уже не следствие, а он сам торопился закрепить свой отказ от показаний. 10 декабря из камеры он пишет заявление на имя Ситникова: «Прошу ускорить следствием мое дело». Ни ответа, ни допросов, ни самого Ситникова. 2 января 1939 года: «Еще раз подтверждаю свой отказ от всех ранее данных показаний». 10 января: «Категорически настаиваю и прошу ускорить следствием мое дело и закончить его, ибо весь процесс следствия за 102 дня моего пребывания в тюрьме выражался в нескольких днях допросов».

На беду Светакова, в тот же день, 10 января 1939 года всем секретарям обкомов, крайкомов, ЦК компартий республик ушла шифрограмма, подписанная лично Сталиным:

«ЦК ВКП(б) разъясняет, что применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК... ЦК ВКП(б) считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружившихся врагов народа , как совершенно правильный и целесообразный метод».

Разъяснения вождя все расставили по местам. Чистки в рядах самого НКВД продолжались, но система в целом была непоколебима и должна была продолжать воспроизводство «врагов народа». Жернова, настроенные только на одну функцию – перемалывание людских судеб - должны были вертеться без остановки.

13 января дело Светакова принял уже другой человек - следователь Следственной части НКВД лейтенант госбезопасности Кучеренко. Он мало чем отличался от Ситникова и, будь его воля, на первом же допросе не оставил бы на Светакове живого места. Но еще не развеялась в Органах атмосфера неопределенности и смуты.

Никто вроде бы не отменял ноябрьское постановление ЦК и Совнаркома о беззакониях в органах, да и в указаниях вождя оставалось вот это непонятное – « в виде исключения». Это через месяц-другой все встанет на свои места, возобновятся истязания как норма ведения следствия, но пока большинство следователей опасались откровенно бить.

Кучеренко брал «на психику», кричал, плевался, угрожал. Следствие он начал практически с нуля. С 13 января до 7 февраля он провел четыре ночных допроса Светакова, начиная, как правило, в девять вечера, заканчивая в два ночи. Все они сводились к тем же вопросам, что задавал Ситников: про шпионаж в пользу Японии, о сахалинском причале в Москальво, о вредительстве на Диксоне, «склоке» и американской журналистке в Тикси, уничтожение «Прончищева», ну и, конечно, о связях с «бандой фашиста Бергавинова».

Но Светаков уже перешел некий рубеж, за которым ему стало то ли все безразлично, то ли совсем не страшно. То есть он, конечно, с ужасом думал о новых возможных пытках, но убежденность, что избежать их можно только избранной линией поведения была уже сильнее.

Кучеренко совал ему в лицо показания Толстопятова, Догмарова, Иванова, Козьмина, Зыбенко:

- Вы отъявленный враг! Вы изобличены множеством показаний соучастников по вредительской и шпионской работе.

Но Светаков стоял на своем:

- Все - клевета! Никогда, нигде, ни в какой контрреволюционной организации не состоял. Был честным коммунистом.

- Вы свою честь продали троцкистам, - орал Кучеренко, - вы пытались провоцировать следствие.

Посреди этих допросов Кучеренко приготовил Светакову сюрприз. 21 января тот привычно вошел в кабинет следователя, опустив голову и держа руки за спиной. Кучеренко в кабинете был не один. На его месте за столом сидел, как он потом узнал, старший следователь следственной части НКВД СССР Медведский. В углу на табурете согнулся какой-то человек, изможденный, с черными кругами вокруг глаз, со свороченным на сторону носом. Светаков с трудом узнал в нем Николая Толстопятова. Мелькнула мысль - неужели и я так выгляжу? Это была очная ставка.

Сломленный, какой-то, как сказали бы теперь, зомбированный, Николай, не поднимая глаз, монотонно отвечал на вопросы Кучеренко, повторяя почти дословно свои «чистосердечные признания». Да, завербован Светаковым в 1934 году. Да, выполнял его вредительские задания при прокладке кабеля на Диксоне. Да, по заданию Светакова вызывал недовольство населения Тикси, выключая свет под предлогом неисправности электрооборудования, и прочее, и прочее.

- Вы подтверждаете показания Толстопятова о вашей вредительской работе? – с видимым удовлетворением спросил Кучеренко.

- Нет, не подтверждаю. Показания Толстопятова считаю клеветническими.

- А вы на своих показаниях настаиваете? – это уже относилось к Толстопятову.

Николай, наконец, поднял на Светакова глаза, в которых была даже не мука, а безумие. Казалось даже, что он хочет что-то крикнуть Светакову. Но это длилось мгновение. Он снова опустил глаза и, чуть не плача, прошептал:

- Да, я на своих показаниях настаиваю.
Аватара пользователя
[ Леспромхоз ]
Редактор
Редактор
 
Сообщения: 11087
Зарегистрирован: 02 Июль 2007 00:17
Откуда: Петрозаводск

След.

Вернуться в Серпентарий сказок



Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

Керамическая плитка Нижний НовгородПластиковые ПВХ панели Нижний НовгородБиотуалеты Нижний НовгородМинеральные удобрения