Станция "Дружная"

Тема: Арктические и Антарктические полярные станции. Постоянные, сезонные.
Изображение
31 июля 2012 года исключен из Регистровой книги судов и готовится к утилизации атомный ледокол «Арктика».
Стоимость проекта уничтожения "Арктики" оценивается почти в два миллиарда рублей.
Мы выступаем с немыслимой для любого бюрократа идеей:
потратить эти деньги не на распиливание «Арктики», а на её сохранение в качестве музея.

Мы собираем подписи тех, кто знает «Арктику» и гордится ею.
Мы собираем голоса тех, кто не знает «Арктику», но хочет на ней побывать.
Мы собираем Ваши голоса:
http://arktika.polarpost.ru

Изображение Livejournal
Изображение Twitter
Изображение Facebook
Изображение группа "В контакте"
Изображение "Одноклассники"

Станция "Дружная"

Сообщение Зотов Дмитрий » 20 Июнь 2009 16:01

«Вокруг Света» №5 (2631) | Май 1978
http://www.vokrugsveta.ru/vs/article/5700/

Как начиналась «Дружная»

Более 20 лет советская антарктическая экспедиция вела исследования на бескрайних ледниковых территориях Восточной Антарктиды. Западная ее часть оставалась для нас во многом «белым пятном».

Именно поэтому в программе комплексных антарктических исследований, разработанных на 1976—1980 годы, этот район выдвигался как первоочередной объект для геолого-геофизического изучения. И здесь, где-то в ледниках Фильхнера или Ронне, на побережье моря Уэдделла решено было создать новую станцию.

Помимо чисто научных проблем, предстояло решить множество сопутствующих, практических: как здесь плавать судам, каков ледовый режим, характер льдов и их динамика в навигационный период, как летать вертолетам и самолетам, есть ли возможность для посадки машин типа Ил-14 на побережье и в глубине материка, а Ан-2 еще и на морские льды; как жить здесь человеку — в палатке или домике; откуда дует ветер и что приносит с собой: снег или морозы? И вообще, открыв здесь сезонную станцию, можно ли рассчитывать на то, что строения, законсервированные на долгие зимние месяцы, смогут принять нас год спустя?

Дело в том, что море Уэдделла издавна слыло самым «проклятым» местом Антарктики. Сюда прибрежным течением с востока несет морской лед и айсберги. Двигаясь вдоль побережья, эта масса льда огибает его по периферии и выходит лишь в районе Южных Оркнейских островов на просторы океана. Раздавленные после вынужденного дрейфа исследовательские суда «Антарктик» и «Эндюранс», множество безуспешных попыток достичь того или иного района побережья, как в прошлом столетии, так и в наши дни, — «послужной список» весьма авторитетный, а прозвища — «Адская дыра», «Ледовый погреб» и тому подобные достаточно оправданы. Правда, в этом «скопище ужасов» было одно обнадеживающее «но».

Летом, когда над Антарктическим материком начинает господствовать антициклон, вдоль берега (примерно от мыса Норвегия и до 50° западной долготы) появляется канал чистой воды, или полынья, — южные ветры отжимают льды в открытое море. Ширина полыньи в разгар лета достигает нескольких десятков миль. И если пробиться через пояс дрейфующих льдов, то «безбедная» жизнь в январе — феврале здесь почти гарантирована.

В 1956 году, когда начался Международный географический год, в этом районе было создано несколько станций, три из которых располагались непосредственно на леднике Фильхнера: «Шеклтон», «Генерал Бельграно», «Элсуэрт». К 1962 году остались только «Генерал Бельграно», принадлежавшая Аргентине, и английская станция «Халли-Бей».

Нам же, исходя из задач экспедиции, следовало забраться как можно дальше от побережья и основать базу, которая смогла бы просуществовать не менее пяти лет. В радиусе действия вертолетов базы должны были оказаться ближайшие горы: массив Террон, хребет Шеклтона и, желательно, оконечность трансантарктической горной системы, протянувшейся почти от моря Росса до моря Уэдделла через весь материк. Но все сведения об этом районе были почти двадцатилетней давности. А если учесть, что ледники здесь ползут в сторону океана со скоростью до 2000 метров в год, береговая черта должна меняться буквально на глазах.

Леонид Иванович Дубровин, начальник сектора антарктических исследований, сказал, усмехаясь: «Что вы гадаете на кофейной гуще? Плывите и на месте разберитесь, что к чему». И мы поплыли.

...Купол мыса Норвегия открылся на 34-й день плавания, можно сказать, при странных обстоятельствах. Часа в 4 утра меня разбудил вахтенный.

— Вас просят подняться на мостик.

Наш «Капитан Марков» лежал в дрейфе среди мелкобитого льда. Слева по носу уходил за горизонт частокол айсбергов. Было тихо, как может быть тихо только в Антарктиде. На мостике — старпом и капитан Матусевич.

— Для начала скажи, гидролог, видишь ли ты окрест мыс Норвегия или хотя бы берег? Прости нас, неразумных, но по прокладке мы уже в нескольких кабельтовых от него, однако....

Вдалеке, милях в двадцати, свинцово отсвечивая склоном, угадывался либо далекий горб громадного айсберга, либо желанный мыс. На нем можно разглядеть то ли тени облаков, то ли трещины. Если берег где-то и есть, то ничего более похожего на него вокруг не было.

А эхограмма вычерчивала глубину под килем... 3 метра. По карте же в этом районе должно быть не менее 300. Было от чего занервничать старпому, положить судно в дрейф и поднять ни свет ни заря капитана. Такие шуточки с глубинами вблизи берега в Антарктиде бывают. Особенно весной и летом. Потоки талой воды, сбегающие весной и летом с береговых оазисов и ледников, разливаются по поверхности тяжелых морских вод. Граница раздела между ними, известная под названием «слоя скачка», выражена весной особенно четко, и сигнал эхолота пишет «ложное дно». Источником такой записи на эхограмме могут служить еще и скопления так называемого внутриводного льда...

— С чем-то подобным мы и столкнулись, — после продолжительного экскурса в особенности прибрежной антарктической океанологии сказал я. — Еще и не то будет. Это Антарктика.

Мы вошли в пролив между громадным айсбергом и берегом. Ветер был попутный. С востока тащило молодой лед, и совершенно неожиданно для нас началось сжатие.

После двух суток принудительного дрейфа, поймав разрежение во льдах, вызванное отливом, мы выскочили из этого мешка и с облегчением перевели дух — последние мили были особенно тяжкими. Ледяная каша здесь образовала перед носом судна подушку толщиной в несколько метров, которая смиряла все 7200 лошадиных сил судовых двигателей. Решили пойти кормой вперед, чтобы дорогу в этом месиве расчищал винт. Временами судно трясло как в лихорадке, а из-под борта, где-то уже против надстройки, выныривала глыбища льда, пережеванная с одного края винтом. Капитан и главмех, сресившись через крыло мостика, говорили: «Нет, не тот лед. Вот, помню в Нагаево... Или на Шмидте...» Очередная глыбина выползла с кровавыми следами сурика на боках...

Итак, из ловушки выскочили. Но где же пропавшая полынья? На снимках, принятых со спутников, чистая вода черной полоской тянулась вдоль берега где-то совсем рядом. Решили проводить ледовую разведку с помощью вертолета. Вместе с Гариком Гри-куровым, начальником будущей станции, делаем первый вылет. Повисели над судном, привязались к мысу Норвегия и ушли в море. Дорога была. Ну, перемычка миль на десять тяжелого льда, дальше — водичка, все ясно.

Дальнейшее плавание на запад от мыса Норвегия проходило в полном противоречии между картой и реальной береговой чертой. «Капитан Марков» не уходил за пределы видимости берега, который высился слева от нас то отвесными ледяными обрывами, то разбитыми ледоломами выводных ледников, то едва просматривался далекой синей полосой, сливавшейся с низкой облачностью. Призраки бывших мысов блуждали теперь по океану айсбергами. Мы натыкались на новые берега, где двадцать лет назад в обширных бухтах и заливах, увековеченных на старых картах, играли в разводьях киты.

На переходе к «Халли-Бей» — английской антарктической станции, последнему «населенному пункту» на нашем пути, — мы еще дважды сидели в тяжелых перемычках. Прошли сутки. А виденной нами с воздуха чистой воды не было — лишь лед, айсберги и никаких просветов. Едва взлетели — чистая вода слева по борту, в полутора милях. Почему же ее с мостика не видно? Пока судно ворочалось во льду, выбираясь на курс, указанный нами, мы сели на айсберг и полтора часа, став против солнца, припоминали случаи арктических и антарктических наваждений. Решили, что так и должно быть. Иначе чего бы стоили все эти высокие широты, если все ясно, как на блюдечке? И вновь вылетели прокладывать «Капитану Маркову» курс к «Халли-Бей».

...На «Халли-Бей» нам был оказан самый любезный прием. Прежде всего не последнюю роль сыграло то обстоятельство, что Гарик Грикуров был знаком с начальником станции по прежним антарктическим экспедициям. Да, кроме того, ребята прожили долгую зиму в одиночестве, а тут мало того, что внезапно появилось громадное судно, так еще и русское.

После приветственных тостов — к делу: возможна ли на «Халли-Бей» заправка Ми-8? Можно ли в чрезвычайных случаях воспользоваться гостеприимством и найдется ли крыша над головой для 8—10 человек? Нужны ли им свежая картошка, капуста, яблоки и прочая, забытая за год, фруктово-овощная экзотика?

Все одобряется похлопыванием по спинам. Довольны все, кроме экипажа вертолета, — решено тут же заправиться горючим, вылететь с разведкой вдоль побережья и, если позволит погода, присмотреть место для базы. Всех теперь волнует — есть ли удобный для разгрузки барьер? Ведь свою «Дружную» — так еще в Ленинграде решили назвать базу — мы должны поставить в ближайшие дни.

С воздуха ледяные обрывы кажутся совсем низкими. Гарик просит пилота Громова опуститься к самой воде. На малой высоте ползем над бескрайним ледяным плато. Оно расстилается слева от нас, упираясь где-то за горизонтом в горы Шеклтона. Справа, за узкой полосой чистой воды, хаос торосов.

Внимание всех приковывает какой-то конус, возвышающийся на краю ледника. Хоть глазу есть за что зацепиться. Не доходя километров пяти до него, видим идеальный причал. Небольшая бухта заполнена молодым шельфовым ледником. Пологие снежные надувы спускаются с обрывов «старого» ледника к самому морю. Трещин не видно — ни на стыке двух ледников, ни в глубине этой снежной пустыни. Поднимаемся вверх, чтобы обозреть окрестности. У конуса, о происхождении которого спорит сейчас половина сидящих на борту вертолета, кончается чистая вода. Дальше судну не пройти. Берег блокирован тяжелыми всторошенными льдинами. За этим конусом, который не что иное, как просто след тарана айсберга, вздыбившего край ледника на высоту до 60 метров, тянется еще километров двадцать ровного льда. Да, пожалуй, это то самое, что мы искали. Решаем вернуться назад, посидеть, перекурить, выпить кофе, залить в баки керосин из бочек и с чувством выполненного долга вернуться к своим.

Первым по веревочному трапу на ледник опускается бортрадист Саша. Он всегда первый. Руки в карманах куртки, воротник поднят, ноги шире плеч — боевая стойка. Он всегда хвастался, что на всех новых местах его нога была первой. Вертолет, чуть сбавив обороты, медленно оседает, своей тяжестью продавливая снег, и опускается почти до брюха. Саша критически осматривает шасси. Наконец разрешающий жест, и Громов останавливает двигатели. Дима Колобов рвется уточнить высоту барьера. Обвязавшись концом, он топает к его краю и, повиснув над морем вниз головой, измеряет высоту будущего причала: пять с половиной метров. Гарик тем временем идет в противоположную сторону, поднимается по снежному надуву на ««гарый» ледник... и едва не проваливается в трещину. Но это мелочи, которые в общем не портят нам настроение, хотя место, конечно, не из веселых. Делаем пирамиду их пустых бочек: столбим причал я свою будущую территорию.

Собственно говоря, «Дружная» стала создаваться еще в море. На палубе собирались из деталей домики будущей станции и сразу загружались экспедиционным имуществом. Потом, уже собранные, опускались снова в трюм. К моменту подхода к району «Дружной» их набралось около десятка.

4 декабря мы швартовались у нашей приметной пирамиды. Пока команда заводила ледовые якоря, Грикуров отправил нас осмотреть место предполагаемого выхода на ледяное плато. Вооружившись трехметровым стальным щупом, мы пытались определить, что же творится под многометровым слоем снега. Но каждый раз после нескольких ударов щуп полностью уходил в снежно-фирновую толщу. Приходилось полагаться только на свою интуицию. И в это время, когда обессиленные, по колено в снегу, брели по леднику в полукилометре от «Капитана Маркова», мы вдруг услышали рев судовой сирены.

У швартовых концов суетились люди, хватались за спущенный штормтрап.

Судно вроде завалилось на обращенный к морю борт. Мы прибавили шаг и настигли судно, когда его медленно, с раздирающим душу скрежетом потащило вдоль барьера. Крен увеличивался. С испугу и в суете мне он показался вообще угрожающим, хоть я твердо помнил из таблички, висящей в штурманской рубке, что «Капитан Марков», как ванька-встанька, принимает вертикальное положение даже после крена на 80°. Нас втаскивали через фальшборт буквально за шиворот — нижний конец штормтрапа уже висел над щелью между бортом судна и ледяным обрывом.

Крен в это время достиг уже 15°, дизели, судя по дрожи палубы, работали во все свои лошадиные силы.

Оказалось, «Капитана Маркова» прижало к барьеру громадным ледяным полем. Двигаясь вдоль берега, оно навалилось на него, для начала вырвав с корнем уже заведенные на берег швартовые концы... Из этого капкана, изрядно ободрав себе один борт, мы выбрались лишь минут через двадцать.

— Вот что, — сказал Матусевич, — мне понятно ваше желание залезть с «Дружной» прямо в центр Антарктиды. Но я поищу для разгрузки место где-нибудь там, где эта лужа, которую вы гордо именуете полыньей, на несколько миль пошире. Вертолет, слава богу, еще цел. Поищите что-нибудь другое.

Не мудрствуя лукаво, мы облетели восточный берег залива Гулд. А вскоре солнце растворилось в пелене облаков. Тени исчезли. Классическая «белая мгла»...

— Конечно, — говорит Грикуров после очередной разведки, — спадет эта пелена, и мы найдем дорогу на ледник, место для базы, место для складов взрывчатки, но, Григорий Соломонович, все-таки от бухты Фазель и до залива Гулд на побережье лучше этого места нет. Может быть, рискнем? Ведь если вахтенная служба будет присматривать за такими полями и вовремя сниматься с ледовых якорей, чтобы не оказаться в пиковом положении, то жить можно. И дело не только в том, что там удобнее устроиться. Ведь оттуда километров на сто к горам ближе.

— Вообще-то, если бригаду с берега на судно не забирать, то можно уйти от барьера в считанные минуты. Ну, естественно, и время на швартовку сократится. Можно рискнуть...

Гарик, который вообще считал, что успех любой экспедиции зависит наполовину от личных качеств и опыта ее участников, а наполовину от везения, будто размышлял вслух:

— Пока нам везло. На фортуну грешно было бы обижаться: и зону дрейфующего льда прошли, как по чистой воде, и, зарвавшись у мыса Норвегия, все равно выскочили на полынью, и здесь, у Фильхнера, из капкана вырвались, ну и ребята, естественно, все хорошие...

— Уговорил, уговорил. Все должно получиться, если два полностью оборудованных домика на берег с печками и НЗ в первую очередь поставить. И вертолеты пускай на берегу с полной заправкой дежурят...

Так мы снова ушли к северной оконечности ледника Фильхнера, и пошла разгрузка.

Народу в общем-то было немного: если учесть, что приходилось заниматься установкой домиков, строительством окладов в районе базы и, самое главное, выгрузкой бочек. Керосин, бензин, масло — запас на этот сезон и следующий, с учетом работы целой армады из Ил-14, вертолетов и Ан-2.

Мы просто не успевали растаскивать все от барьера к месту будущей базы, хотя два вездехода и один трактор совершали непрерывные челночные рейсы. А на подходе был другой корабль с оборудованием и людьми — «Василий Федосеев». В районе бухты Фазель он встретил перемычку тяжелого льда, и, ежедневно вылетая на ледовую разведку, мы пытались вывести его к чистой воде. Погода была милостива к нам. Правда, ветерок все чаще заходил от севера, со стороны моря, и чистой воды становилось все меньше. Полынья уже в нескольких местах была прихвачена придрейфовавшими с востока полями.

«Василий Федосеев» проходил не более двух миль в сутки. И только тогда, когда из трюма была поднята последняя бочка, близнец нашего «Капитана Маркова» встал к ледяному причалу рядом с нами.

Этому радостному и долгожданному событию была посвящена специальная памятная печать, эскиз которой был сделан мною еще в ноябре и вырезан экспедиционным умельцем Юрием Жировым. Самое удивительное, что на эскизе стояла дата «15 декабря».

А 16 декабря суда ушли.

«Играй, Федя!..» — неслось в мегафон с уходящего «Капитана Маркова». Федя, инженер по топливу и смазкам из авиаотряда, король ГСМ, сидел на бочке из-под бензина и рвал мехи гармошки. В ясном небе лопались ракеты. На базе дожаривались отбивные к праздничному ужину. Сияло незаходящее солнце. Лето на леднике Фильхнера начиналось.

В общем-то только в конце декабря мы смогли осмотреться — оборудование станции, подготовка к полевым исследованиям отнимали все время. А когда осмотрелись, поняли: основной наш враг — погода. Ветры северных румбов несли из теплых низких широт плотные низкие облака, снег, морось... Временами блеклым пятном сквозь облака угадывалось незаходящее солнце. Несколько раз астрономам удавалось выловить звезды, и мы с точностью, достаточной, чтобы заявить о себе, передали в эфир свои координаты. Говорить о каких-то геодезических наблюдениях, полетах в горах или над морем в такую погоду было бессмысленно. А если здесь все лето такое? Неужели мы высадились на этом забытом богом куске льда только ради того, чтобы собрать два десятка домиков?.. Как моряки парусного флота, мы то и дело «щупали» воздух и оглядывали горизонт — не пахнет ли морозом, не заходит ли ветерок с юга, не видно ли у сузившегося круга горизонта голубого просвета?..

В общем, погода была нелетной. И времени у нас на печальные размышления было много.

Но вот 29 декабря погода начала меняться. И первые же летные дни настолько подняли «репутацию» ледника Фяльхнера, что даже циклоны, осадившие нас на десять дней после Нового года, в уныние уже повергнуть не смогли. А к середине января наш поселок вообще опустел — выбрались в полевые лагеря и базы геологи, геодезисты, физики.

Хотя «белые пятна» в этом районе попадались буквально на каждом шагу, нам предстояла весьма будничная работа — составление геологических, геофизических и просто обычных географических карт обширной провинции. Геодезистам для получения координат базы предстояло несколько суток подряд вести очень точные астрономические наблюдения, а чтобы узнать скорость дрейфа ледника, где мы обосновались, надо было повторить наблюдения спустя хотя бы месяца два. (Забегая вперед, можно сказать, что двигались мы довольно быстро — 5 метров в сутки.)

А геофизиков и геологов, например, очень интересовал разлом, проходящий вдоль восточного края ледника. Проследить, как далеко он заходит в глубь материка, предыдущим экспедициям не удалось. Наши сейсмики прощупали его до самых гор Шеклтона и, воодушевленные удачей, решили преследовать этот желоб и дальше. Но зашли слишком далеко. В крайней южной точке своих наблюдений во время взрыва обрушились снежные мосты над невидимыми сверху трещинами, и Коля Третьяков — самый главный геофизик — едва не рухнул в пропасть.

Но как бы там ни было, геофизики открыли, что этот разлом идет от моря Уэдделла в глубь материка по крайней мере на 700 километров!

Можно рассказать, как нами была впервые проведена аэрофотосъемка прибрежной черты от «Халли-Бей» до Антарктического полуострова протяженностью около 3000 километров, как геологи облетели «глубины» Антарктики почти до Южного полюса вдоль гор Пенсакола — ведь каждый вылет был предприятием с незапланированным благополучным исходом.

Я расскажу лишь об одном маршруте, в результате которого было сделано открытие поистине уникальное. Возвращается как-то вертолет с гор Шеклтона, из лагеря геологов.

— Грикуров с Ершовым что-то там нашли, — сказал пилот вертолета Громов. — Смотрят на какой-то камень и хлопают друг друга по плечу. А потом кинулись к тому месту, где Ершов тот камень нашел, и еще несколько таких же притащили.

— А говорили-то что?

— Да мне послышалось «троглодит»... Мы пару тех камешков на всякий случай прихватили. Ничего особенного. Там таких навалом.

— Но Ершов-то при чем? Он же радист, в маршрут не ходит, в лагере весь день сидит.

— В том и фокус весь. Он камни на крышки вьючных ящиков наваливал и к палаткам подтаскивал, чтобы ветром не перевернуло. Сел отдохнуть. Взял молоточек и по одному тюкнул. Расколол. Вдруг опустился и стал на оскол то с одной, то с другой стороны глядеть. А только Гарик из маршрута вернулся, он ему молча этот булыжник и выложил. Гарик лишь одно: «Где?»

Так до базы донеслась весть о найденных в осадочной толще гор Шеклтона отпечатках древнейших обитателей Земли — трилобитов. Ликованию геологов не было предела. Этой находкой они получили четкую хронологическую отметку для всех геологических изысканий: трилобиты жили на Земле 500—700 миллионов лет назад. Сразу все наши геологические исследования приобрели обоснованность и стройность. Мало того, этот вид трилобитов, как выяснилось уже в Ленинграде, оказался до сих пор неизвестным науке.

И здесь же, в Ленинграде, подытожив все наши антарктические одиссеи, Грикуров предложил окончить научный отчет о первом сезоне такими словами: «В результате самоотверженной работы, дисциплинированности и энтузиазма пионеров станции «Дружная» все поставленные задачи были успешно выполнены».

«За» проголосовали единогласно.

А. Козловский, кандидат географических наук


Оригинал статьи
Аватара пользователя
Зотов Дмитрий
 
Сообщения: 309
Зарегистрирован: 22 Март 2009 13:33
Откуда: г. Междуреченск, Кемеровская область

Станция "Дружная"

Сообщение Зотов Дмитрий » 22 Июнь 2009 08:21

 Дружная 1.jpg
 Дружная 2.jpg
"Воля покоряет вершины!"
Аватара пользователя
Зотов Дмитрий
 
Сообщения: 309
Зарегистрирован: 22 Март 2009 13:33
Откуда: г. Междуреченск, Кемеровская область

Re: Станция "Дружная"

Сообщение Военная Разведка » 22 Июнь 2009 11:51

Станция "Дружная"

 3570.JPG
 3976.JPG
 3977.JPG
 3999.JPG
Аватара пользователя
Военная Разведка
Редактор
Редактор
 
Сообщения: 2483
Зарегистрирован: 24 Август 2007 17:17

Станция "Дружная", 22 САЭ

Сообщение Иван Кукушкин » 24 Июнь 2009 01:21

22 САЭ, д/э "Капитан Марков".
Обычные, "не коллекционные" письма участника САЭ домой:

 1512-face.jpg
 1512-back.jpg
 020179-face.jpg
 020179-back.jpg
Аватара пользователя
Иван Кукушкин
 
Сообщения: 11644
Зарегистрирован: 17 Июнь 2007 05:52
Откуда: Нижний Новгород

Станция "Дружная"

Сообщение Иван Кукушкин » 06 Апрель 2011 23:23

Полярный круг, 1989 / Редкол.: В. И. Бардин (пред.) и др.; Сост. Л. А. Чешкова и В. И. Галенко. — М.: Мысль, 1989. — 463 с: ил. ISBN 5-244-00326-7.

НА ЛЕДНИКЕ РОННЕ
Марк Дюргеров

От станции Дружная на берегу моря Уэдделла, на самой оконечности шельфового ледника Фильхнера, до будущей станции Прогресс немногим больше часа лёта на Ил-14. Но уже скоро месяц, как наша группа не может вылететь туда с первыми грузами для закладки новой станции, вернее, создания там жизнеобеспечения, поскольку два дня назад в плохую погоду удалось все-таки сделать посадку на снежную целину, выгрузить и установить два сборных домика. Теперь осталось укомплектовать их всем необходимым для начала работ в следующем году. И, что особенно беспокоило начальника Дружной Виктора Шумилова, надо еще проложить трассу от домиков до берега моря Уэдделла. А это значит пройти 45 километров на каком-то виде транспорта по ранее не хоженной целине ледника Ронне. При этом на всем пути поставить ориентиры для планирующихся будущих санно-гусеничных походов и перевозки грузов от барьера ледника к станции Прогресс. Именно потому Шумилов и хотел поручить гляциологам эту работу, что у нас к этому делу особый интерес, ну и, конечно, достаточный опыт.

А пока не было погоды. Мы занимались своими делами на Дружной, но часто посматривали на небо, а больше на взлетную полосу, где стоял Ил-14.

Вечером на очередную пятиминутку заврадио Керкелевский принес свеженький негатив со спутника «Метеор-13». По довольному лицу Владислава Ивановича мы поняли, что на сей раз промаха не будет; на четком негативе прекрасно видна вся огромная, с Францию величиной, территория шельфового ледника Ронне, полностью свободная от облаков. Даже загадочный остров Беркнера, который вздымается над плоской поверхностью ледника почти на километр и постоянно закрыт облаками, на сей раз был виден в мельчайших деталях.

Начальники отрядов поцокали языками, мол, вот как теперь просто стало работать в Антарктиде — спутники, фотографии, оперативность!

Решение лететь было принято незамедлительно, и началась загрузка Ила: снегоход «Буран» (на нем-то и решили выставлять трассу) втащили в грузовой отсек по толстым деревянным слегам, подняли связки металлических четырехметровых труб, легкие деревянные пятиметровой длины сани, запас продуктов и массу всякой всячины.

Февральское, еще высокое и даже теплое солнце поднялось максимально, сколько ему было отведено по закону южного полушария и этого времени года, а уже все хлопоты сборов, перелет и посадка на опробованный снег ледника Ронне был позади. Норвежские легкие сани заскользили вслед за «Бураном», и я даже не почувствовал их веса, а когда оглянулся на секунду, то увидел спину Саши, удаляющийся от нас домик, группу людей у затихшего Ила. Люди махали руками и что-то кричали. Но это теперь не играло никакой роли, потому что все ценные и самые противоречивые указания, мнения и соображения были высказаны. Из них мы сделали для себя единственно верный вывод — ориентироваться, вернее, прокладывать трассу к ледяному барьеру моря Уэдделла мы будем старым, давно испытанным способом. Поэтому я сразу направил «Буран» к левому краю взлетно-посадочной полосы, вернее, к тому, что в будущем станет ею, а пока линия ее была обозначена бочками, поставленными полчаса назад на расстоянии сотни метров одна от другой.

Я остановил машину между двух бочек, достал из ящика компас, сориентировал его на север, посмотрев при этом на впереди стоящую бочку, потом на бочку, стоящую за спиной, и определил, что мой курс будет отличаться от направления на север примерно на пять градусов и еще к этому надо прибавить три градуса для определения истинного азимута, поскольку здесь, на 77° южной широты, магнитный компас дает искаженное направление. Таким образом, наш курс должен быть около 8 градусов. Теперь предстояло поставить первую веху в створе с бочками, а потом продолжать этот створ до самого океана. Вроде все ясно; пока мы не начали работать, проблем не возникло, как, впрочем, и в любом деле.

От самой последней бочки мы отъехали пятьсот метров и начали ставить первую веху. Это происходило еще в пределах видимости группы стоящих у самолета. Они продолжали внимательно наблюдать за нашими действиями.

Саша соскочил с саней, вытащил из связки четырехметровую дюралюминиевую трубу. Я слез с «Бурана» и достал из вьючной сумы, прикрученной поверх связки труб, прямоугольный лист фанеры размером с большой художественный альбом. Одна сторона листа была выкрашена в черный цвет, а на другой тоже черной краской была написана цифра «1». Это была первая ориентирная и одновременно снегомерная веха от будущей станции Прогресс на шельфовом леднике Ронне к будущей пристани. ледовому причалу, на краю ледового барьера в море Уэдделла.

Без особых усилий вогнали веху на метр в снег крашеной стороной к морю. Саша снял с саней мерную рейку, измерил высоту вехи. «298 сантиметров», — сказал он вслух, чтобы не забыть до того, как запишем. Потом Саша вынул из-под кошмы, на которой сидел, чистый лист фанеры, служившей нам в таких условиях взамен полевого дневника, записал дату, номер вехи и отсчет и что-то еще для себя, возможно состояние поверхности снега.

Теперь эта веха будет стоять, пока не сравняется со все повышающейся из года в год поверхностью снега. Если в будущем году начнутся работы в этом районе, то такие вехи станут первыми ориентирами для самолета или санно-гусеничного поезда, и одновременно повторные измерения их высоты дадут представление о количестве накопившегося за год снега, об аккумуляции — главном и практически единственном источнике питания шельфового ледника.

Вся операция по установке вехи заняла у нас не более трех минут.

— Для начала нормально, — сказал я вслух.

— Но можно уложиться и в две, — заметил Саша.

Он сел на сани лицом к поставленной вехе, чтобы видеть ее и тянущийся далее ряд бочек — теперь они составляли единый створ, по которому мы должны строго ориентироваться.

Я заметил последнюю цифру на спидометре «Бурана» и прикинул, что должен остановиться для установки следующей вехи при том же значении последней красной цифры, но увеличившемся на единицу значении предпоследней, черной цифры, то есть ровно через километр.

В техническом задании начальника базы Дружная значилось, что при установке трассы от края барьера до Прогресса расстояния между вехами должны быть два километра, но по опыту работ в Антарктиде мы знали, что на расстоянии двух километров вех не разглядеть даже в идеальную погоду. Вообще я подумал, что еще лучше бы ставить вехи через пятьсот метров, как они стоят в районах трещин и плохой видимости, например от обсерватории Мирный до 105-го километра, в сторону станции Восток. Но у нас для такой работы сейчас не было времени, возможно, в будущем году мы сможем участить сеть вех по трассе.

Рев «Бурана» заглушал все звуки, да, собственно, их и не должно бы быть, но что-то мне послышалось, и я оглянулся. Саша кричал с саней и махал рукой, и я увидел, что от намеченного створа ушел далеко влево. И немудрено, ведь впереди у меня не было ни одного ориентира, что называется ни деревца — бесконечная, до горизонта поверхность снега. Я принял вправо, но через несколько десятков метров снова раздался крик. Теперь Саша махал рукой влево. Так повторилось несколько раз. После второй вехи началось все сначала — заячьи скачки. Это было страшно неудобно: приходилось постоянно вертеть головой вправо, влево, назад, смотреть одновременно вперед и не забывать про спидометр, и я никак не мог приспособиться и строго держать курс. След за нашей спиной наводил на мысль о том, что за рулем «Бурана» сидит слепой или абсолютно пьяный водитель.

А группа людей у Ила была еще видна, и все они не расходились, а продолжали следить за нашими действиями, и представляю, сколько умных советов они посылали нам вдогонку.

— Так дальше не пойдет, — сказал я на очередной остановке. — Я буду ехать так, как считаю нужным сам, и ровно через километр останавливаюсь. После этого ты смотришь в бинокль и говоришь мне, куда я закосил. Тогда я поворачиваю под прямым углом к следу вправо или влево, а дальше движемся до того, как выходим в створ; ты смотришь в бинокль.

— Идет, — сказал Саша.

Между следующими вехами у нас пошел почти идеальный след, и только в самом конце он поворачивал под прямым углом к очередной вехе. Сверху, с воздуха, это должно было напоминать вытянувшуюся цепочку букв «Г». «Интересно, — подумал я,— как расшифруют теперь нашу ориентировку с воздуха?»

Однако это было для нас удобно, и с каждой новой вехой и пройденным километром в сторону барьера процесс становился все более автоматизированным.

Давно уже Ил с группой людей и домики скрылись за за-стружным горизонтом, и мы испытали удивительное чувство первого прохождения, снежной робинзонады.

У нас были легкие сани с пластиковым полозом, нагруженные вехами. Поверх их лежала кошма для тепла, на которой сидел Саша. Под сиденьем «Бурана» лежала канистра с топливом, и еще одна, запасная, была приторочена к передку саней. За моей спиной, на сиденье, был закреплен вьючный ящик, в котором хранились бинокль, компас, запасные теплые вещи, продукты. Все было предусмотрительно взято на тот экстремальный случай, если вдруг мы не сможем выйти сегодня к краю барьера или что-то случится с Илом и он не возьмет нас на борт в конце маршрута. Все может быть в Антарктиде, особенно на незнакомом шельфовом леднике. А самое вероятное испортится погода, а это здесь случается, много раз на дню. Тогда и Ил не заберет нас. просто не сможет сесть.

Напряжение первых километров прошло, рельеф поверхности, как мне показалось, сгладился, заструги стали совсем небольшими, я прибавил газу, и бесконечная равнина шельфового ледника быстрее побежала под гусеницы «Бурана».

Только сейчас можно было реально оценить гигантские масштабы этого явления - шельфовый ледник Ронне. Второй по размерам в Антарктиде, вместе с Фильхнером едва уступающий шельфовом у леднику Росса. Плавучие плиты льда толщиной от километра в тыловой части до 300 метров у края барьера. Над водой, правда, всего 20, максимум 40 метров. Вообще сейчас принято разделять шельфовые ледники Фильхнера и Ронне по возвышенности Беркнера. Судя по всему, эта возвышенность, ледяной остров, покоится на твердом основании — подводном возвышении моря Уэдделла. Собственно, к западу от Беркнера и начинается шельфовый ледник Фильхнера, а к востоку тянутся просторы ледника Ронне, вплоть до основания Антарктического полуострова. Оказывается, динамика этих двух ледников существенно различается. Ледник Фильхнера питается массами льда, поступающими преимущественно с высокого Антарктического плато Восточной Антарктиды. Эти массы поставляют ему крупные выводные ледники — потоки Рековери, Слессора и другие. Как реки впадают в озеро, так и ледниковые потоки впадают в шельфовые ледники. Движение ледника Фильхнера происходит с очень большой скоростью — от двух до трех километров в год. За последние десятки лет ледник продвинул свой барьер почти на пятьдесят километров в море Уэдделла.

Шельфовый ледник Ронне получает питание с ледникового покрова Западной Антарктиды, но приток льда здесь, видимо, значительно меньше и движение ледника не так динамично, как у Фильхнера. Большую часть своей массы ледник Ронне получает непосредственно уже в море Уэдделла из атмосферных осадков, снега, аккумулирующегося на его поверхности. Для Ронне это серьезная добавка к тем массам льда, которые поступают из внутренних районов Западной Антарктиды.

Возможно, что гораздо большая скорость движения и активность наступания ледника Фильхнера по сравнению с Ронне связана с эффектом подпруживания, которое производит ледяной купол Беркнера; он не дает массам ледника Фильхнера растечься широкой плитой по водам моря Уэдделла, что мы наблюдаем у ледника Ронне; Фильхнер зажат между хребтами Восточной Антарктиды с восточной стороны и склоном острова Беркнер с запада.

Но видимо, есть и что-то общее у этих двух шельфовых ледников, из-за чего их рассматривают часто как единую ледниковую систему Фильхнер—Ронне. Может быть, то, что атмосферные осадки, их питающие, имеют одно происхождение? В море Уэдделла они поступают через Западную Антарктиду из Тихого океана; циклоны один за другим, непрерывной чередой следуют из района моря Беллинсгаузена и обрушиваются метелями и снегопадами на ледник Ронне, а потом, если хватит сил, и на ледник Фильхнера. Как интересно бывает следить за струями и вихрями невидимых снизу воздушных стихий, но отчетливо проявляющихся на снимках метеорологических спутников! Многое объединяет эти два ледника, условно разделенные человеком, и недаром они так синхронно наступают уже десятки лет, тогда как ледник Росса, по другую сторону Западной Антарктиды, в то же самое время продолжает отступать и быстро разрушаться.

На шельфовом леднике Фильхнера наша летняя полевая база Дружная расположена у самого края барьера, и, по всем прогнозам, срок ее жизни скоро истечет, поскольку есть веские основания предсказать в ближайшие годы откол крупных айсбергов от ледника Фильхнера. Поэтому Дружная находится под постоянной угрозой выноса в океан. Тогда на шельфовых ледниках у нас не останется ни одной, даже сезонной, научной станции, что может стать большой потерей для изучения динамики и режима Ледяного континента в целом.

Из семи постоянно действующих в Антарктиде станций нет ни одной на шельфовом леднике. И хотя они занимают по площади немногим больше 10%, но именно шельфовые ледники поставляют в океан наибольшее количество айсбергов, среди которых и самые крупные. По снимку со спутника «Метеор-13» наш коллега зарегистрировал начало откола гигантского айсберга от шельфового ледника Ларсена на Антарктическом полуострове. После этого все с нетерпением каждый день ожидали новых снимков, чтобы посмотреть, как расширяется канал между айсбергом и ледяным берегом. Этот гигант площадью более 10 тысяч квадратных километров уже почти отделился от ледника, и его подхватывает антарктическое прибрежное течение, чтобы увлечь в долгое путешествие вокруг Антарктиды.

Вот так работаем, живем, спим на уютной базе Дружная в сборных домиках, даже смотрим кинофильмы, а в это время, возможно, за сотню километров, в глубине ледника, в районе гигантских разломов Гран-Касмс, может быть, тоже начала расширяться черная трещина?

Я почувствовал острый запах бензина и резко сбросил газ. Сзади на веревке волочилась по снегу двадцатилитровая канистра, и из полуоткрытой горловины выливалась струя бензина. Я бросился на снег и закрыл ее рукавицей. Подскочил Саша, который сидел спиной к передку и тоже ничего не почувствовал. Мы поняли, что надо быть все время начеку — остаться без топлива... а вдруг Ил не сможет сесть!

Теперь постоянно оглядываемся назад и на каждой остановке проверяем крепление всего, что есть на санях. Наблюдая за движением саней, даже на большой скорости, я подивился, как плавно, без скачков они скользили, почти не реагировали на заструги эти легкие, гибкие пятиметровой длины сани. Безусловно, они были предназначены для собачьих упряжек. Вообще о собачьих упряжках особый разговор. Самая «вкусная» доля антарктической романтики, ее героическая часть, пропала вместе с заменой традиционного, со времен первопроходцев, вида транспорта. Так же как пропала необходимость слать в палатках и спальных мешках и переносить лишения дальних пеших переходов. Наверное, это хорошо и так надо, и с этим ничего не поделаешь — всеобщий прогресс диктует условия и для Антарктиды. Но что-то мы теряем при этом. Я это совершенно отчетливо почувствовал. Мы теряем ощущение и запах снежного пространства и свою силу и слабость в нем. Мы научились искусственно создавать трудности (вспомните многочисленные героические походы к обоим полюсам планеты); оказывается (и доказывается), что это необходимо, что человечеству нужны экстремальные ситуации: в пустыне, в тропическом лесу, в холоде. Но они нужны и объективно; те, кто имеет дело с изучением природных объектов, знают это лучше кого бы то ни было. Очень бывает нужно пройти без спешки трудный маршрут по той же Антарктиде, часто без больших грузов — только самое необходимое. И чтобы не было при этом и выхлопа газов, рева двигателей, раздирающего перепонки воя вертолетных и самолетных двигателей. В Антарктиде от них все живое разбегается в ужасе, и неизвестно, как это потом отражается на жизни целых поколений колоний пингвинов, чаек, тюленей.

И еще одно — сам процесс наблюдений так ускорился, что часто и не успевает пройти через сознание и все шесть органов чувств, а только мелькает, мельтешит перед глазами, а воспринимается и регистрируется бездушными датчиками; а всегда ли достаточно этого?! Приобретая объективную информацию, не теряем ли мы субъективную, которой часто питается идейный багаж науки?

«В общем, нужно все — и «бураны» и собаки», — вздохнул я и прибавил газу.

Я подумал после очередной вехи, что пора бы Илу сниматься с Прогресса и контролировать с воздуха нашу трассу. В общем-то я был уверен в нашем способе ориентировки, но все-таки... Да еще бы неплохо посмотреть, что там у нас по курсу впереди, нет ли трещин. Хотя я смотрел внимательно вперед, но могу ведь и не заметить прикрывающего трещину снежного моста.

Вообще нашему начальнику Шумилову, наверно, не просто было решиться на то, чтобы двух человек на «Буране» пустить на установку трассы по незнакомому шельфовому леднику; а вдруг что случится? «Кто будет отвечать?» — первое, о чем думает начальник в Антарктиде. И в последние годы редко кто из них брал на себя смелость самостоятельного решения в пользу дела. Громадный том инструкций по технике безопасности — вот руководство для них. Но растет свод правил, а антарктическая жизнь подкладывает такие ситуации, что ничем их не регламентируешь. Если в Антарктиде соблюдать неукоснительно все правила этого толстого тома, то нужно сидеть в домах и не выходить дальше кают-компании.

Я представил, как можно предусмотреть все, что может случиться в санно-гусеничном походе, при дальнем перелете, да и при обычной исследовательской работе в условиях Антарктиды. А соблюдать нужно главное правило — работать с исправной техникой, в хорошей теплой одежде, а еще быть сытым и «здоровым, ну и... отбор людей заранее по антарктическим критериям, а не по плюсам в стандартных анкетах.

Вот Шумилов так и сделал — одел, накормил, дал исправный «Буран» и сам полетел на самолете для подстраховки.

И все равно у нас создавалось полное ощущение своей автономности, оторванности от цивилизации, единства с природой, и это ощущение усиливала бесконечность белого и очень контрастного пространства. Это пустое антарктическое пространство совершенно непохоже на такое же снежное пространство где-нибудь в тундре, даже в Арктике — не те краски, воздух, небо — это Антарктида!

Только мы прочувствовали свою автономность, как вдалеке раздался усиливающийся рокот двигателей Ила. И далеко за спиной начало расти вверх облако снежной пыли. Через пару минут из него показался низко летящий Ил. Я .поехал дальше, слегка досадуя на очень некстати нарушенное романтическое состояние одиночества.

Ил сел в паре километров по курсу на ровную поверхность ледника. Вскоре мы поравнялись и в полукилометре поставили очередную веху. Потом хотели проехать мимо, но кто-то махал нам рукой из-под фюзеляжа. Мы отцепили сани у вехи и на облегченном «Буране» быстро подъехали к самолету.

В Иле вкусно пахло супом и мясом, жильем. Экипаж пообедал. Шумилов дремал, остальные курили и ждали нас. Только механик Володя Романов суетился у плиты. Я подумал, что никогда не видел его сидящим. Вот он наливает нам по тарелке горячего супа, ставит на подставку сковороду с жареной свининой, открытую банку зеленого горошка, фыркающий чайник, банку джема, хлеб, масло.

— На здоровье! — посмотрел ласково сквозь сросшиеся, начинающие седеть брови и ушел с отверткой и молотком в руках в грузовой отсек.

— Ты по компасу ориентировался? — деланно безразличным тоном спросил Толя Баньщиков — геодезист и замначальника Дружной.

— По интуиции, — передохнув после глотка горячего супа, брякнул я.

— Какая она у тебя извилистая, — не отцеплялся Толя.

— Да, вы, ребята, напетляли, — солидно поддержал Виктор Петров. И пошли рассуждения...

— Что вы пристали к мужикам? При такой тряске на «Буране» компас-то дергается, разве по нему что-нибудь увидишь... да еще ветер в лицо. Сильный ветер, а? — Женя Скляров вступился очень кстати. Начальник всей авиации в Антарктиде в эту экспедицию, он сразу показал, что понимает сложность нашей задачи. Я с благодарностью посмотрел на него.

— Вообще это проблема... без компаса если, ориентиров-то нет впереди. — полувопросительно сказал интеллигентный второй пилот.

— Общее направление трассы строгое, я проверил. А ты мне потом расскажешь, как все-таки ориентировались. Хорошо?

Не подозревал тогда я, что никогда не узнает второй пилот простого секрета установки трассы на леднике Ронне.

За время обеда погода улучшилась. Стих ветер. Мы чувствовали полный комфорт от солнечного тепла и сытости. Заправили «Буран» и поехали дальше.

Теперь дело пошло еще быстрее. Поверхность снега стала почти идеальной, и мы дивились этому, потому что такая беззаструж-ная поверхность снега говорила об очень слабых ветрах в течение прошедшего года в этом прибрежном районе шельфового ледника. Известно, что, чем меньше скорость ветра, тем более ровная снежная поверхность. И я еще раз подумал о том, что шельфовые ледники, пожалуй, самые благоприятные в климатическом отношении места для проведения работ и продвижения в центральные районы Антарктиды. Например, в ее прибрежных районах, на краю материкового склона, хотя бы в районе обсерватории Мирный, ураганные стоковые ветры бушуют большую часть года, и поверхность снега там испещрена жесткими застругами до метра и более высотой, так что продвижение по ней мучительно для человека и любой техники. Ведь и Амундсен и Скотт дошли до Южного полюса только потому, что первые несколько сот миль они шли по поверхности шельфового ледника Росса и избежали ужасного стокового ветра и застружного рельефа на материковом склоне Антарктиды.

Наш мини-поезд мчался по удивительной глади шельфового ледника. Летнее солнце плыло вдоль горизонта, и над ним впереди кучевые облака — предвестники близкого океана, а вскоре и сам он начал вырастать — холодный и серый, белая же полоса ледника между ним и «Бураном» становилась все уже.

Вехи мы ставили быстро, почти автоматически. Еще один раз над нами покачал крыльями Ил и сел вдали, у самого ледяного барьера. День кончался, и как-то неожиданно начал крепчать мороз, обжег лицо ветер с моря, и холод проник в рукава и валенки.

Море было совсем рядом. Казалось, что его поверхность выше шельфового ледника и вся масса воды должна обрушиться на него и затопить.

В двухстах метрах от края ледяного барьера сверкал в красных лучах ночного солнца одинокий Ил. Возле него мы поставили последнюю веху трассы по шельсровому леднику Ронне к будущей станции Прогресс. Здесь, у самого барьера, холодный ветер сек лицо солеными брызгами моря, и мы мечтали о теплой кабине Ила и горячем чае.

Ил разогнался на коротком участке и, облегченный, покинул ледник. В считанные минуты мы пролетели над трассой и увидели загадочные петляния, пересекающие ровную линию вех с черными оголовникамн и два домика на бесконечной плите шельфового ледника.

После горячего чая усталость отяжелила руки, ноги, голову, и я проснулся от толчка в бок.

— Смотри, косатки, — прокричал на ухо Шумилов.

Ил летел, едва не касаясь правым крылом ледяного барьера, а под фюзеляжем, в прозрачной синеве моря, всего в тридцати метрах под нами ходили величественные косатки. Их серповидные спинные плавники торчали над водой, и движения этих хищников океана были удивительно грациозны.

Но косатки быстро промелькнули, а Ил не поднимался, а продолжал нестись, прижавшись к воде и почти задевая ледяной барьер правым крылом. Только теперь я увидел, что низкое облако, серое и тяжелое, прижимало самолет и впереди тоже была мгла.

— Облачность — пятьдесят метров, видимости нет, — прокричал на ухо Шумилов.

— А как на Дружной? — спросил я.

— Как обычно, ясно. Л здесь, над Беркнером, всегда такая дрянь, — пояснил Шумилов.

Я заглянул в кабину пилотов. Там было напряженно, и никто даже не повернул в мою сторону головы.

На месте первого пилота Виктор Петров. Побелевшие костяшки пальцев на штурвале, по видной мне правой щеке течет струйка пота. На месте второго пилота Женя Скляров. Короткие седые волосы и совсем молодое, без морщин лицо. В левой, вцепившейся в колено руке зажат потухший «Беломор».

«Это не на «Буране» по шельфовом у леднику», — подумал я и осторожно закрыл дверь.

Больше я не мог спать в своем кресле и постоянно ловил себя на том, что руки сжимались в кулаки и ступни ног упирались в железо, как будто я сам держу Ил над холодной бездной и стараюсь не потерять единственный ориентир — ледяной барьер шельфового ледника.

— Близко со смертью ходят эти ребята, - прокричал мне на ухо Шумилов, когда над головой засветлело и впереди показались просторы шельфового ледника Фильхнера и остались позади страшные ледопады Беркнера.

Через неделю на утоптанной площадке базы Дружная, у мач-гы с приспущенным красным флагом, мы стояли, сжав в кулаках ушанки, и никто не скрывал слез. В страшном урагане, в белой мгле не долетел наш Ил до обсерватории Мирный. Все разметал ураган, захоронил ледяной панцирь Антарктиды.
Аватара пользователя
Иван Кукушкин
 
Сообщения: 11644
Зарегистрирован: 17 Июнь 2007 05:52
Откуда: Нижний Новгород


Вернуться в Полярные станции



Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 3

Керамическая плитка Нижний НовгородПластиковые ПВХ панели Нижний НовгородБиотуалеты Нижний НовгородМинеральные удобрения