Полярная Почта

„Литке" перед походом

Ледокол «Литке», который сейчас ремонтируется в Севастополе, выйдет на Дальний Восток в середине февраля. Ледокол будет снабжен разведочным самолетом легкого типа.
На о. Врангеля «Литке» отправятся не позже 10 июля 1929 года. Этот рейс будет использован для научных исследований.

ВО ЛЬДАХ ЧЕРНОГО МОРЯ ЗАСТРЯЛО
МНОГО СУДОВ.

ОДЕССА, 19 февраля. (ТАСС). В Одесской бухте застряло во льдах несколько советских и иностранных пароходов, в том числе пароход «Ильич», египетский пароход «Наче», итальянский «Горция» и американский «Вендовер». Ледокол «Лидке» вышел в море на помощь пароходам.
Навигация в порту временно закрыта, ни одна линия не функционирует. В порту отстаивается 15 советских и иностранных пароходов, которые не могут выбиться из бухты, скованной сплошным льдом.
Из Мариуполя, Новороссийска и других портов сообщают об аварии судов, застрявших во льдах. В этих портах отстаиваются много судов, которые не могут выйти в плавание. Ледоколы с трудом справляются со льдами. Ледокол «Лидке» продвигается со скоростью лишь одной мили в час.

Суда во льдах.

ОДЕССА, 19 февраля. (ТАСС). В Одесской бухте застряло во льдах несколько советских и иностранных пароходов. Ледокол «Лидке» вышел в море на помощь пароходам.
Навигация в порту временно закрыта. 15 советских и иностранных пароходов не могут выбиться из бухты, скованной сплошным льдом.
Из Мариуполя, Новороссийска и других портов сообщают об аварии судов, застрявших во льдах. Ледоколы с трудом справляются со льдами.
Пароход «Ян Томп» из-за снежной метели не может войти в Босфор. Непосредственная опасность для парохода миновала.

ИЗ ЧЕРНОГО МОРЯ В ПОЛЯРНЫЕ КРАЯ

В Москву вернулась из Одессы специальная комиссия в составе представителей Совторгфлота, Акц. Камчатского о-ва и ЦУМОР, ездившая для окончательного решения вопросов, годен ли ледорез «Ф. Литке» к экспедиция на о. Врангеля.
Обследование корабля, произведенное до того капитаном дальнего плавания тов. Миловзоровым, дало отрицательный ответ.
Председатель комиссии т. X. Катев заявил нам, что члены комиссии единогласно признали «Ф. Литке» вполне подходящим судном для такого ответственного дела. Ледорез по своей грузоподъёмности, устойчивости, крепости и специальным приспособлениям, вполне сможет выдержать трудный поход. Его 7.000-сильная машина может развивать скорость в 35 клм. в час, а специально ледорезные обводки (укрепления) и отлично защищенный руль — натиск льдов.
На-днях «Литке» будет поднят на 8—10 дней в док, а затем в конце марта пойдет во Владивосток, где вторично подвергнется тщательному ремонту. Оттуда, в начале июля, ледорез отправится на о. Врангеля с тем, чтобы в сентябре вернуться во Владивосток.
На случай, если «Литке» все же придется зимовать у о. Врангеля, будут приняты все меры для безопасности корабля.
«Литке» пойдет под командой капитана дальнего плавания т. К. А. Дублицкого, имея на борту около 70 чел. команды и 15 пассажиров.

РЕЙС ЛЕДОРЕЗА «ЛИТКЕ».

ХАБАРОВСК, 14, — В связи с окончательным решением Москвы послать на остров Врангеля ледорез «Литке», выяснилось, что ледорез возьмет на остров 300 тонн груза, два вельбота, один кунгас и 30 ездовых собак. Грузоподъемность ледореза невелика, поэтому «Литке» не сможет доставить на остров новых колонистов. В общем «Литке» доставит на остров трехгодичный запас продовольствия, медикаментов и охотничьих припасов.

15 АПРЕЛЯ ЛИДТКЕ ВЫХОДИТ ВО ВЛАДИВОСТОК

Вчера в Москве была получена телеграмма от начальника Севастопольского порта, в которой сообщается, что ремонт ледокола «Лидке» будет окончен с таким расчетом, чтобы ледокол вышел из Севастополя на Дальний Восток 15 апреля.
Окончательный ремонт ледокола будет произведен в одном из портов Японии перед отправкой «Лидке» на о. Врангеля.

„ЛИДТКЕ" НАКАНУНЕ ВЫХОДА В МОРЕ

РАСПОРЯЖЕНИЕ ЦУМОР’а

ЦУМОР отдал вчера телеграфное распоряжение, чтобы ледорез «Литке» немедленно вышел по намеченному маршруту на Дальний Восток.

***

СЕВАСТОПОЛЬ, 20. — Вчера после полудня открыты кингстоны; четыре мощных струи в течение четырех часов заполняли док.
Двумя буксирами «Литке» подтянут к порту. Работа по погрузке 800 тонн угля началась немедленно и производится тремя сменами грузчиков. Сегодня вечером работа будет закончена.
Завтра начнется погрузка провианта и тогда «Литке» сможет выйти в море, произведя окончательный ремонт во Владивостоке или в Японии.
Капитан полагает, что при благоприятных обстоятельствах он совершит переход в 35—40 дней.
По единодушному убеждению, «Литке» вполне справится с трудной задачей спасения затерянных в Арктике 62 советских граждан, третий год томящихся на о. Врангеля, — задачей, по сложности и важности не уступающей кампании: «Красина».

В. МЛЕЧИН.

К. А. ДУБЛИЦКИЙ, - капитан ледореза „Лидтке“ отправляющегося на о. Врангеля

СЕВАСТОПОЛЬ, 21. Сегодня после проверки котлов в 20 часов отшвартовались и вышли в Константинополь, где предполагаем быть 23-го на рассвете. Команда и командный состав полны уверенности, что выполнят сложную задачу с честью.

В. МЛЕЧИН.

Ответственный репортер
(фрагмент)
23 августа 2018 23:19


26 августа исполняется 117 лет со дня рождения советского деятеля культуры Владимира Млечина (1901–1970), дедушки известного журналиста Леонида Млечина. В 1928–1930 годах он был сотрудником «Вечерней Москвы» — ответственным секретарем, затем редактором отдела. В домашнем архиве Млечиных сохранились любопытные материалы об истории нашей газеты. Эта статья входит в цикл, посвященный 95-летию нашей газеты, — оно будет отмечаться 6 декабря этого года.

Первые люди века. Так один современник Владимира Млечина назвал его ровесников — и Владимиру Михайловичу определение понравилось. Родившийся в самом начале двадцатого столетия, Млечин успел поучаствовать в создании новой истории страны. В 18 лет вступил в Красную армию, в 19 был комиссаром на Южном фронте, брал Крым. В 1924 году окончил Московское высшее техническое училище. А потом попал в журналистику характерным для эпохи образом. В 1925 году решением ЦК партии его в числе двухсот коммунистов направили работать в Брянскую область, а на месте распределили не на завод (как просил молодой инженер), а в отдел печати губкома. Потом Владимир Михайлович стал редактором газеты «Брянский рабочий». В 1926 году он вернулся в столицу, стал заместителем главного редактора издательства «Молодая гвардия». А в феврале 1928 года перешел в «Вечерку».

«Разъезжать на народные деньги»
В «Вечерке» Млечин сперва был ответственным секретарем, потом начальником московского отдела. И при этом успевал сочетать организаторскую работу с журналистской. Любимыми темами Владимира Михайловича были театр и литература.
Весной 1929 года внимание читателей было приковано к острову Врангеля. На этом пятачке суши в Северном Ледовитом океане, у берегов Чукотки, третий год мучилась без связи с материком советская колония — 62 человека. У полярников заканчивались припасы, им грозила голодная смерть. Наконец было принято решение — отправить к острову Врангеля ледорез «Литке», забросить продукты и топливо, забрать заболевших. Судну предстояло обогнуть Евразию с юга: из Севастополя через Средиземное море и Индийский океан дойти до Владивостока, а далее — в высокие широты.
Владимир Млечин пожелал присоединиться к команде спасателей. Порыв оценили не все. «Ответственный товарищ из наркомата финансов, от которого в известной мере зависел вопрос о моей командировке на «Литке», любезно сообщил мне, что надо работать, а не разъезжать на народные деньги на пароходах, — рассказывал много лет спустя Владимир Михайлович. — Он не менее любезно предложил закрыть «Вечернюю Москву» как газету ненужную, малополезную во всяком случае».

Красный флаг среди Красного моря
В апреле 1929 года Млечин выехал в Севастополь. Слал в редакцию телеграммы о том, как идут погрузка судна и подготовка к отправке. 17 апреля на корабле произошло возгорание: ремонтные рабочие уронили раскаленную клепку в трюм, набитый паклей. Млечин не стал писать об этом, «чтобы не возбуждать общественное мнение и вообще не пугать по-репортерски»: это могло замедлить отход. Наконец 21 апреля «Литке» вышел в море, а 24-го числа «Вечерка» напечатала большую корреспонденцию «От экватора — к полюсу». Там Владимир Михайлович рассказал историю с пожаром — бояться было уже нечего.
Далее были телеграммы с дороги: вошли в Суэцкий канал, скоро подойдем к Суматре, достигли Сингапура… В Порт-Саиде Млечина возмутило, что изможденных чернокожих грузчиков надсмотрщики подбадривают плетьми. «Грузчики принимали побои как должное, — вспоминал он на склоне лет. — И это происходило под красным флагом СССР, реявшим на флагштоке «Литке»!» «Первые люди века», воевавшие под знаменем освобождения мирового пролетариата, воспринимали такое особенно близко к сердцу.
Последняя корреспонденция с ледореза пришла 5 июня: накануне «Литке» бросил якорь во Владивостоке. Видимо, Млечину пришлось сойти на берег (причины нам неизвестны). Потом в «Вечерке» вышло три его очерка (25 июня, 4 и 19 июля) о путешествии: о штиле и качке, матросских байках, корабельных обезьянках, пальмах… В очерке от 25 июня рассказывается, как на борту отмечали 1 Мая посреди Красного моря — это было «вероятно, единственное в этих широтах легальное рабочее собрание с таким количеством участников». Участники собрания были в трусах, а то и набедренных повязках из полотенец. «Только один кочегар остряк, торжественности для, повязался галстуком. Больше на нем, к сожалению, ничего не было». В 1929 году шутить про такое еще не считалось кощунством — не то что в более поздние времена.

Надоели севастопольские достопримечательности — все эти бульвары, пристани, пресловутая панорама, редуты и бастионы с заржавелыми старинными пушками, некогда брошенными тут после прорыва на Малаховском кургане.
Все внимание приковано к «Лидтке». В огромной ванне, именуемой доком, он стоит, сжатый с двух сторон креплениями, одетый в леса, как строющийся дом.
Пойдет «Лидтке» на остров Врангеля или не пойдет? — единственный вопрос, который служил предметом длинных, разговоров в кают-компании. Приводились все pro et contra. В пользу посылки «Лидтке» говорило то, что другого судна нет. Это главное. А на остр. Врангеля три года живет колония, 62 или 63 советских Робинзона. С августа, примерно, когда несколько расступится ледяная стена, окружающая их одиннадцать месяцев в году, когда теплый ветер начнет крушить до того несокрушимые, как алмаз, твердые, голубые ледяные глыбы — каждый день 126 глаз будут сверлить горизонт, жадно смотреть вперед, ожидая, что вот-вот покажется дымок и придут новые люди, которые принесут жизнь...
В прошлом году на о. Врангеля из Владивостока пошел «Ставрополь» — судно несколько меньших размеров, чем «Лидтке». И не дошел, встретив по пути непреодолимые льды. Других подходящих ледоколов нет. «Красин», после тяжелой передряги у Шпицбергена, залечивает раны в доке. «Седов» занят на севере — снимать его нельзя. Кого же послать?
У «Лидтке» есть большие минусы. Во-первых, малая грузоподъемность. «Лидтке» в молодости — частновладельческая яхта какого-то американца, увлекшегося полярными путешествиями. Максимальный запас угля «Лидтке» может иметь на 12—13 дней при экономичном ходе в 17—19 клм.
Всего на «Лидтке» 6 котлов и 2 двигателя в 7. 000 сил. Это дает ему возможность развивать до 33—35 клм. в час и делает его весьма активным во льдах.
Но малая грузоподъемность — все же важнейший минус судна: во Владивостоке ему придется погрузить имущество для Врангеля, — разборные дома, продукты, топливо, материалы.
Однако, малая грузоподъемность — еще, полбеды. Дело в том что «Лидтке» провел тяжелейшую ледокольную кампанию в Одесском порту. Судно было изрядно помято. Ему оказался нужен основательный ремонт. И, хотя о посылке на о. Врангеля «Лидтке» говорится второй год, — получилось так, что нужных материалов для ремонта во время не было. Вокруг этих вопросов и велись разговоры. Из них самый тяжелый бесспорно происходил 17 апреля.
С утра разыгрался норд-ост. Бухты забурлили, запенились, тужась во всем походить на «настоящее» море, с волнами, седыми гребнями. Холодный, острый дождь мешался с хлюпким снегом. А из Москвы телеграмма: «ждать распоряжений. Если до того работа шла, то в этот день все делалось лениво, спустя рукава. Ближайшим последствием этого было событие, которое кончилось, к счастью, весьма благополучно.
Часов в 11—12 дня в кают-компанию вошел моряк и очень спокойно спросил
— Кто вахтенный начальник? Сидевший тут же третий помощник
отозвался:
— Я, а что?
— Товарищ вахтенный, на судне пожар.
Это было сказано тоном, каким говорят: «Принесли паклю».
Мы выбежали наверх. Из люка густыми клубами шел дым.
Минут через десять палуба заполнилась многочисленными представителями всех ведомств. А внутри в трюме вахтенный начальник и несколько пожарных быстро ликвидировали пожар. Оказалось. что рабочие клепавшие обшивку. по неосторожности бросили раскаленную клепку в паклю, лежавшую в трюме. Когда сели писать акт — убытков не обнаружилось. 30 клг. обгоревшей пакли не в счет.

***

Сейчас на всех парах идет перегрузка. Люди сбились с ног, и к старшему помощнику — маленькому буряту с африканским темпераментом не подступиться...

В. МЛЕЧИН.

«Лидтке». 19 апреля

— Отдать левый якорь!
— Есть! Отдать левый якорь! Взвизгивает якорная цепь, и стопудовый якорь, ударившись с грохотом о борт, начинает медленно опускаться.
Мы в Константинополе.
Направо — набережная, виднеются причудливые ажурные узоры султанского дворца, двух—трехэтажные мавританского типа дома с балконами, какие-то переулочки, стройные кипарисы и зонтичные красивые пинии.
На рейде множество судов.
Вот турок, пестро изукрашенный флагами, как невеста на ярмарке — сегодня билли-байрам, праздник, день освобождения Константинополя от оккупации. Рядом с нами громадный итальянец, тысяч на 15 тонн.
Слева, вдали на воде одиноко виднеется олеандровая башня, точно часовой, охраняющий вход в Скутари. Свежее, точно умывшееся в Босфоре солнце, отчетливо выделяет купол и минареты Айя-Софии.
К «Литке» быстро причаливает десяток яликов. Приехали за командой — везти ее на берег.
На пестро расписанной лодке приезжает агент Совторгфлота, за ним полиция, которая оставляет на судне пост. Опечатывают рубильники радиостанции — в порту работать судовым станциям не разрешается.
Быстро приближаются несколько чем-то нагруженных яликов.
— Базар!
Торговля начинается немедленно. Привозят собственный никудышный хлам. Мундштуки из какого-то подозрительно-светлого дерева, смахивающего на стекло, отвратительные сигареты, бритвы «made in Germany», пригодные лишь резать масло, открытки «панорама Константинополя» — нелепо раскрашенные.
На базаре втридорога. Все ждут берега, и команда покупать хлам воздерживается. Обескураженный «базар» понемногу разъезжается. Характерно, что все «купцы», сидящие в лодках, говорят по-русски. И таким же образом они говорят по-немецки, французски и т. д.
Впоследствии мы убедились, что в этом космополитическом городе не мудрено изучить десяток языков. Язык - основное оружие в борьбе за существование. Во всяком случав мы не встречали ни одного магазина, где с вами не разговаривали бы по-русски.
Сегодня праздник — некому подписать наших пропусков на берег. Подписей не мало, как в добром нашем совучреждении. Нам любезно сообщают, что «устроить берег» можно просто. Есть слово, которое открывает все двери, все замки.
— Бакшиш.
Приходится давать. В этом городе, по крайней мере в европейской части его — в Перу в Галате — господствует только один бог: фунт.
***
Мы проходим по кривым, узким и грязноватым уличкам европейского города. Больших улиц всего несколько — между ними сеть переулков, поднимающихся из низкой портовой части в более высоко расположенную Перу. Да и большие улицы — особенно в Галате — узки и тесны. Трамвай в 2—3 вагончика — один впереди первого класса, задние — второго — бежит быстро, почти у самого тротуара. Диву даешься, как не давит он людей на каждом шагу. Трамвай облеплен людьми, как в Москве, в годы, предшествовавшие введению трамвайного штрафа. Вися на ступеньках и буферах, люди плывут почта над тротуаром.
По улицам снуютт автомобили. Их во всяком случае гораздо больше, чем в Москве — вероятно в несколько раз больше. В любой части города, на любом перекрестке, вы можете нанять такси — удобные и хорошие машины, по преимуществу европейской марки.
Мы ходим, ездим по городу, говорим с людьми и ищем. Ищем Константинополь, овеянный легендой, сказкой.
Но Турция далека от этих сказочных представлений. Она пережила почти 20 лет непрерывных войн — нет султана, нет халифа, нет чадры и правоверные стали пить вино и есть свинину, забыв заветы Корана.
Перед нами новая Турция, о которой стоит поговорить особо.

В. МЛЕЧИН.

«Литке».

В. Млечин

Второй день идем по Средиземному морю. Белые с черными крыльями чайки все время следуют за судном, то высоко взлетая в воздух, то опускаясь на воду.
В открытом море мы наткнулись на целую флотилию парусников. Они шли из Египта к архипелагу — в Грецию. Путешествовать на таких лодочках по непостоянному бурливому Средиземному морю очень опасно.
Принято думать, что море всегда синее. Это не так. Часто оно голубое, лазоревое, временами зеленое, даже желтое. Каждое морс имеет свой цвет, свои оттенки, непередаваемые и прекрасные.
Средиземное море — синее, замечательного оттенка — индиго. По это вдали от берегов. Когда мы стали приближаться к земле оно стало все больше и больше желтеть Это влияние Нила. Его воды дают себя чувствовать даже в открытом море.
Темнеет. Вдали замигал маяк. Скоро Порт-Саид.
Порт-Саид спорный пункт английского владычества в Африке, сторожевой пост Великобританской империи на пути к «самой дорогой жемчужине короны короля», к Индии.
Справа Африка. Египет, слева Аравия. Сирия, Палестина — «колыбель человечества», осколок некогда могущественной империи. Все это лакомые куски, из-за которых десятки лет грызлись мировые хищники.
Огни все ярче. Вырисовываются силуэты зданий. Светят «мигалки» — белые, синие, квасные — путеводные звезды портов, вехи для кораблей.
Мы вывешиваем лоцманский позывной сигнал. Через полчаса во тьме зажигается «кокарда* лоцманского катера: 2 красиных и 1 белый огонь на мачте.
Из шлюпки ловко вскакивает на палубу лоцман. Мы быстро идем на Порт-Саидский рейд
Со всех сторон огни встречных кораблей — равнобедренный треугольник: на верху белый, справа красный, слева зеленый.
Входом в рейд. Очень близко стоит «Ильич» — советское судно. Оно везет очень странный груз — пилигримов, паломников. «Ильич» доставит их в Джедду. Оттуда они пойдут в Мекку пли Медину поклониться гробу пророка, приложиться к пресловутому «черному камню», не то существующему в действительности, не то выдуманному. Этих паломников на борту «Ильича» свыше 1.000 человек, главным образом из Туркестана.
Мы бросаем якорь у самого входа в канал. Мимо проходят ярко освещенные, многоэтажные пассажирские пароходы и неуклюжие грузовики. На всех впереди сильные прожекторы: без них в канал не войдешь.
Прямо впереди — огни города.
Уже поздно. Клонит ко сну. Но уснуть не дает невероятный гомон. Это грузчики начали погрузку угля. Получают они за этот каторжный труд один шиллинг в ночь (50 коп. ). Черные от угля, худые, истощенные люди, одетые в желтые рубища. Они несут уголь в крепких бамбуковых корзинах, забирая сразу по 60 — 70 кило. Когда проходят мимо надсмотрщика, то они подбадривает их ударом плетки. Грузчик принимает это как должное. На флагштоке реет красный флаг СССР, на мостике человек с гербом той же страны. Картина напоминает первый акт «Красного мака».
Какой - то старик нагнулся к взял что-то съедобное из подъехавшей шлюпки. в тот же миг он был осыпан ударами. Опи сыпались мерно, сосредоточенно, спокойно. Два полисмена — арабы в черных, похожих на матросские костюмах и красных фесках — быстро подъехали к лодочнику, привезшему пищу, избили его и отвезли. Куда? Старик не сопротивлялся, не протестовал. Он только втянул голову в плечи.
«Красный мак»... Кто из зрителей «в глубине души» верил в то, что в тысяча девятьсот двадцать девятом году грузчиков до полусмерти избивают кнутами. Избивают «на глазах всей Европы», всего мира. В Порт-Саиде, в городе. выросшем как громадный памятник человеческому гению, соорудившему Суэцкий канал.
У набережной на высоком постаменте гордо стоит бронзовый Фердинанд Лессепс, гениальный творец гениальнейшего сооружения. именуемого «Суэцкий канал».
Мы стоим у самого города, раскинувшегося и по африканской стороне канала.
Солнце золотит причудливые контуры великолепных зданий, как бы заслонивших от внешнего мира все то, что делается там. в подлинной Африке.

Горячая капля пота стекает с затылка, медленно остывая течет вдоль спины и холодной, склизкой мокрицей застревает у поясницы, поджидая следующую. И в пять—десять минут чистая роба превращается в грязные лохмотья, а крепкий, мускулистый человек — в вялый студень. И тогда, шатающейся походкой, держась за перила, человек выбирается из кочегарки на корму, полусознательными движениями идет к висящим ведрам, грязной и лоснящейся от масла и угольной пыли рукой черпает из ведра теплую, безвкусную воду и пьет ее кружку за кружкой, пять—шесть кружек, тщетно пытаясь остудить жар сгорающего тела. Другой, уже испытавший вкус тепловатой водицы, бросается на палубу, цепляясь руками за доски. На палубе остается силуэт человека, разрисованный странным материалом: человеческим, вернее нечеловеческим, трудовым потом, размешанным угольной пылью.
Это тропики.
Это Красное море, это сорок четыре - пятьдесят градусов в кочегарке и семьдесят — на решетках в машине...
Все горит. Закат, расплавленный и жаркий, пылает багрянцем, непривычным обилием пурпура и оранжа. Дни затянуты жаркой мглой, расплавляющей тело и мозг. Тенты не спасают от жары, нависшей на всех тяжелым непереносимым покрывалом. Сквозь тенты контрабандой прокрадывается солнце, и по палубе, раскаленной до-нельзя, расплываются лужи горячей смолы. Вентиляторы нагнетают горячий воздух, который только раздражает и обессиливает.
В такие дни стихают обычно веселые разговоры на корме, острословы жухнут и никнут, жизнь на судне течет вяло и томительно. Угасает даже исконное недружелюбие между «духами» и «рогачами», между машинной и палубной командой, между кочегарами и матросами, недружелюбие, сохранившееся по сие время даже на советском судне и являющееся поводом для постоянных препирательств, острых словечек и излишне крепких выражений,
В часы, свободные от вахты, — единственное развлечение — смотреть на бесчисленные стаи летучих рыб, каждую минуту, — распуганные пароходом дли крупным хищником, — взлетающие высоко над морем, блестя голубой и серебряной чешуей. Изредка вынырнет дельфин, смешно кувыркнется или, как бы состязаясь в плаванья с пароходом, пять-десять минут плывет у самого борта, обогнет несколько раз пароход, чтобы вновь исчезнуть. Время от времени покажется впереди микроскопическое облачко. Опытный взгляд сразу узнает «встречника», облачко вырастет в черный, вздымающийся прямо к небу столб дыма. Понемногу вырастает и пароход. В огромном большинстве это «купцы»: они проходят, как незнакомые, не кланяясь. Странная и малопонятная традиция: «купцы» не салютуют друг другу. А именно в море во время длительного плавания так ценен человеческий привет. Но желанные три буквы «ФГМ» — «Желаем Счастливого Плавания» — не появляются на флагштоке. Матросы, уже бывавшие в дальних плаваниях — а их, к сожалению, весьма немного на «Литке» — быстро определяют национальность парохода. Больше всего попадается англичан, много французов и неожиданно много японцев. Американских пароходов сравнительно мало: чувствуется, что мы плывем по центральному нерву Британской Империи. И берега, часто выступающие то справа, то слева, знаем мы — лоскутья этой громоздкой империи, лоскутья с кровью вырванные из чужеродного тела. Справа берега Судана, слева Геджас, бывший недавним поприщем плодотворной деятельности «динамитного короля», — пресловутого полковника Лоуренса, знакомого нам по похождениям своим в Афганистане...
Часто, совсем близко подплывают берега: высокие, коричневые, справа Африки и желтые слева — Аравии. Тогда единственная пара биноклей, имеющаяся на пароходе, вырывается из рук друг друга. Но смотреть не на что, берег пустынный, раскаленный, желтый или коричневый, ни травинки, ни деревца — последнюю зелень мы оставили далеко — в Суэтце, сливающемся с великолепной пальмовой рощей. Одинокой чайкой мелькнет рыбачий парусник и исчезнет.
Два раза залетала далекая знакомая гостья, отбившаяся от стаи ласточка, обессиленная уселась на рею. Она легко далась в руки увидевшего ее кочегара. И тогда весь состав экипажа, как дети, бежали смотреть на знакомую гостью. Ей были рады как земляку, найденному на далекой чужбине. Обрадовались даже другой гостье, напомнившей об ужасе, который охватывает согни тысяч и миллионы людей при виде этого маленького и на вид столь невинного хищника — одинокая саранча попала в чью-то каюту. Ее торжественно передали «нашим ученым» — так называли трех молодых научных сотрудников Морского Пловучего Института, участвовавших в экспедиции.
Ласточка прилетела 1 мая. Говорили, что она принесла нам первомайский привет. В этот день, расплавленный, как и все дня, в ореховом салоне, служившем «красным уголком», состоялось первомайское собрание, вероятно, единственное в этих широтах легальное рабочее собрание с таким количеством участников. Собрание имело достаточно экзотический вид, 60—70 человек в одних трусах. На некоторых трусы экономно заменялись полотенцами. Другие употребляли полотенца в тех же целях, в каких употребляли по преданию московские купцы во время чаепития. Только один кочегар-остряк, торжественности для, повязался галстуком. Больше на нем, к сожалению, ничего не было.
Но, отвлекаясь от своеобразия обстановки, сейчас уже можно сказать, что докладчик, а приори, утверждавший, что «в этот день там, далеко на западе, будет литься рабочая кровь», оказался, к несчастью, — прав.
Непереносимо жаркие дни сменялись такими же ночами. Ночь не приносила ни прохлады, ни отдыха. Спать в каютах было равносильно попытке улечься отдыхать на решетках машинного отделения. Люди тщетно ловили ночную прохладу на спардеке, на баке. Голые тела их светлыми бликами были разбросаны по всему пароходу. Атмосфера, насыщенная электричеством, угнетала. Прекрасные зарницы, невиданные на севере, не разряжали тягости тяжелого воздуха. И на пароходе не было большей радости, когда показались огни Мокко: скоро конец Красного моря, скоро океан, муссоны — стало быть, прохлада...

В. МЛЕЧИН.

НА СТЫКЕ АЗИИ И АФРИКИ
„Литке" в Адене

«Все», разумеется, не покрыто скалами. Это поэтическая вольность. Но все же «плавать в море трудно очень». История мореплавания знает достаточное число трагических событий на море. Как и во всех, впрочем, областях, человек жизнью оплачивал доставшиеся ему познания. И сотни лет непрерывных и нечеловеческих усилий, предприимчивости, великолепного мужества, отчаянной храбрости и мудрого расчета сделали морские путешествия почти безопасными. Романтика эпохи парусного флэта понемногу отходит в былое, хотя и сейчас еще во всем мире бороздят воды грех-мачтовые фелюги, изящные бригантины, коравеллы, напоминающие детство, полное образами, навеянными талантливым вымыслом капитана Мариэтта, Жюль-Верна и Купера.
Американцы и сейчас строят парусный флот. Но он предназначен для специальных целей, он курсирует по вполне изученному маршруту, и изученные ветры, точные как часы, будут в определенное время года гнать парусные караваны чуть ли не по расписанию.
Если выключить Арктику и Антарктику — все почти изучено, вымерено, подсчитано. Изучены ветры, магнитные склонения. На точных картах, в самых разнообразных масштабах, нанесены самые ничтожные узкости, точно указаны глубины, все береговые признаки, по которым может «определиться» моряк. В помощь картам служат превосходные лоции — толстые, тщательно изданные книги, обстоятельно излагающие характер берегов, описывающие города, маяки, мысы, лагуны... Нынешний моряк — так же, как инженер, техник, агроном — производственник. Искусство кораблевождения сводится к точным познаниям совершенно точных наук. Как и во всяком деле тут требуется опыт, способность ориентировки, чутье, но больше всего знание... тригонометрии.
Но мы подчас ухищряемся усложнить и самую простую задачу. Сотрудник или, быть может, курьер представительства Совторгфлота в Константинополе умудрился отправить заготовленный для «Литке» комплект карт в Одессу, в тот момент, когда пароход вышел из Севастополя. И мы плыли почти без карт, в каждом порту разыскивая разрозненные карты до следующего порта.
И неудивительно, что известные опасения возникали перед тем, как войти в каждое «узкое» место. И никому не поверяя своих тревог, мы вздыхали свободно, когда узкость оставалась позади.
Так было и в Баб-Эль-Мандебском проливе. Безветрянную, абсолютно штилевую погоду сменил порывистый ветер, резко и энергично трепавший тенты. В вечернем жгучем озарении проплыл Перим, небольшой городок на небольшом островке, выжженном солнцем и безводьем. Убирая тенты, были уверены, что это океан дает знать о себе и опасались шторма — неприятного вообще, и сугубо неприятного в узком проливе. Но утро оказалось обычным. Свеже-вымытое, точно выкупавшееся в океане солнце, всходило на безоблачном и безукоризненно синем небе, освещая совершенно зеленое море. Приближавшиеся берега медленно меняли краски — издали лиловые, они, подплывая, приобретали более натуральную окраску: синие, желтые, совсем красные скалы, горы и холмы, по форме явно напоминающие вулканы, образовывали причудливую и очень декоративную панораму.
У самого моря показались первые маленькие домишки, лепившиеся у скал. Через несколько минут за поворотом выплыл длинный ряд домиков, неведомо как расположившихся у подножья высоких и совершенно голых скал. Домики — как бы картонные — белые с черной каймой. Чуть повыше гнездится причудливое здание радиостанции; несколько белых вилл, как осиные гнезда, высятся на холмиках.
Это — Аден, английский порт и крепость.
Аден главенствует над входом в Красное море в еще большей степени, чем Порт-Саид, который почти открыт и мало защищен с моря.
Аден потерял сейчас то значение, которое он имел до основания военной базы в Сингапуре, но он все еще является «ключом» к Индии и Восточной Африке,
Аден почти неприступен. Великолепная закрытая бухта — прекрасное убежище для любого, самого значительного флота. Высокие скалы дают возможность соорудить неприступную крепость. И виденная вами четырехпушечная батарея — одна из немногих, сооруженных англичанами — в состоянии отразить целый неприятельский флот.
Араб-грузчик очень просто и очень четко выразил сумму соотношений между англичанами и туземцами:
— Англичан в Адене три тысячи, цветных пятьдесят тысяч. Во всей Аравин нас три миллиона. Но у англичан есть ружья, пушки и очень большие пароходы. На больших пароходах много пушек. Что же мы можем сделать?
Англичане явно преувеличивают значение антибританской агитации: в ней явно нет нужды, поскольку речь идет об арабах, по крайней мере. Самый, кажется, забитый араб-грузчик предельно ненавидит англичан — жгучей ненавистью. И эта ненависть органичнее и глубже, чем мы думаем: она сквозит в каждом слове и взгляде араба. Впрочем, смешными кажутся все ухищрения английской полиции оградить свои колонии от агитации. Никакая полиция не в состоянии воспрепятствовать высадить на любом аравийском или африканском берегу Красного моря хотя бы целый отряд агитаторов. Но это не мешало египетским полицейским офицерам в Суэце держать нас целых два часа вследствие того, что налицо оказалось не девяносто, а восемьдесят девять человек команды: кастрюльник, забившись куда-то под шлюпку, спал сном невинности, не подозревая, что он является причиной целого переполоха. Впрочем полицейским нужен был не отсутствовавший кастрюльник, им нужна была взятка. Но взятки им не хотели дать. И не дали...
Ни в одном порту «Литке» не представлял собою такого экзотического зрелища, как в Адене. Аден — своеобразный Левант, Левант азиатскоафриканский. Как в Галате, здесь «смесь языков и наречий», смесь еще более пестрая, пожалуй, чем в Константинополе, — но с одной существенной разницей. В Константинополе, точнее в Галате, из десяти встречных — восемь европейцев разных национальностей и два азиата. Здесь из десяти человек шесть африканцев и четыре азиата. Негры из Судана, высокие, крепкие; маленькие негры неизвестных нам племен, с первобытными украшениями в виде кольца, продетого через ухо или нос; великолепные сомалийцы, тонкие и изящные как женщины, с необычайно длинными руками и ногами и оливковым цветом кожи; абиссинцы — различных племен — и много других. Азия представлена арабами — из Йемена, из Ассира, из Геджаса, индусами и даже китайцами.
Арабы и китайцы — всюду. И всюду арабы грузчики — от Порт-Саида до Суматры включительно. Опи нанимаются, — вернее, продаются, — целыми артелями, гонимые бесконечной и непроходимой нуждой. Китайцы — грузчики в Японии, во всех отсталых портах — торговцы. В Адене торговцы, главным образом, сомалийцы. Еще не осел желтый ил, поднятый якорями «Литке», к нам устремились десятки лодчонок: рыбаки и торговцы. Рыбаки принесли великолепных, совершенно непомерней величины, омаров, почти фантастической окраски, каких-то рыб, похожих па громадных щук и других — зеленых, из породы тунцов.
Рыбаки в чалмах и юбках, иногда вместо юбки — повязка, похожая на трусики: больше на них ничего нет. Торговцы тоже босые, в юбках — свернутый кусок полосатой хлопчато-бумажной
материн — и в рубашках, поверх которых надеты жилеты. И — тоже в чалмах. Они привезли консервированные ананасы из Сингапура, тельники «Made in Iapan», японские же веера, коврики фабричной, конечно, работы, дамские платья из искусственного шелка, которых, разумеется, никто не покупал, бананы с Суматры, колониальные шляпы, совершенно белые апельсины, маленькие, с голубиное яйцо, горькие лимоны. И, разумеется, больше всего сигаретт, папирос, табаку, сигар, — понятно, английского производства. И лимонад — три пенса бутылка — прекрасно укупоренный и очень вкусный — вероятно также импортный — в Адене вода стоит чуть не дороже — 18 шиллингов тонна, и лед — целых 9 фунтов (90 руб.).
Если в Константинополе можно было говорить по-русски, то здесь положение обстояло значительно сложнее. Вообще с языками на «Литке» дело обстояло печально. Из девяноста человек только один — капитан — говорит по-английски, один журналист — по-немецки и другой чуть-чуть по-английски. И все. В Порт-Саиде на этой почве произошел инцидент, в результате которого наш доктор надолго стал объектом незлобивых, правда, шуток. Когда пришел карантинный врач, оy обратился на четырех языках к нашему принарядившемуся доктору, человеку почтенного возраста, сделавшему кругосветное путешествие:
— Do Yuo speak english?
— Нон, месье...
— Parlez vous francais?
— Нон, месье...
— Sprechen sie deutsch?
Ответ тот же.
Англичанин медленно свирепел:
— Parlato italiano?
— Нон, месье...
И вот кто-то пустил слух, что англичанин еще спросил: «А по-русски вы говорите»? И растерявшийся доктор второпях ответил: «Нон, месье».
Как это ни странно, матросы великолепно объяснялись с неграми, и с арабами, и с сомалийцами. Впрочем, коммерческий разговор был несложен: «он шиллинг», «ту шиллинг», «фри шиллинг», а для дальнейшего служили пальцы с прибавлением опять того же слова «шиллинг». Изредка употреблялся еще «он паун» — один фунт. И как отметил в свое время еще Гончаров, русский матрос почему-то знает слово «овач» — «что стоит? », как — неизвестно откуда — знали мы, что «сколько стоит» по-японски будет «икуро». Впрочем, японцы не очень понимали это слово; вероятно, оно произносится несколько иначе.
При всем том, вечером, когда спадал нестерпимый зной, во всех уголках парохода происходили длинные и обстоятельные беседы между матросами и нашими гостями — грузчиками. Друг друга понимали великолепно, хотя разговор велся на сложнейшие политико-экономические темы. Араб говорил: «Инглиш» и летал выразительный явно кровожадный жест, потом тыкал матроса пальцем и добавлял: «Рюс, о!». На лице его разливалась достаточно блаженная и понятная улыбка. Было еще много понятного и очень таинственного для арабов: красное знамя и бюст Ленина в красном уголке. К бюсту подходили осторожно, даже робко и спрашивали: «Лени?».
С торговцами «задушевных» разговоров не вели. Они оказались величайшими бестиями и жуликами и всячески норовили обмануть и обсчитать моряков. Сделать это было нетрудно. «Сиксленс» (6 пенсов — 25 копеек) легко сходил за шиллинг, местные грошевые «ану» за английские пенсы и шиллинги. Нелепая и непривычная система — фунт равен двадцати шиллингам, шиллинг — двенадцати пенсам — сбивала со счета многих кочегаров. Этим пользовались торговцы.
На полубаке грузили уголь. Работали чрезвычайно толково, по своеобразному конвейеру. Среди грузчиков необычайно много почти детей; грузчиков-детей мы больше нигде не видели. Утверждают, что в городе можно еще купить негритенка. Правда, с обязательством отпустить по совершеннолетии. Верно ли это, трудно оказать, но бесспорно, что в Судане торговля живым товаром существует и по сие время...

В. МЛЕЧИН.

БУДНИ
„ЛИТКЕ" В ИНДИЙСКОМ ОКЕАНЕ
„Травильщики". — Операция домашними средствами. — Яшка и Манька. — Пираты. — О матросском столе

Канули в вечность герои Стивенсона. Исчезли моряки Станюковича, написанные с мягкой любовью. Позабыты «клешники», забубенные головушки, рожденные противоречиями бурных лет гражданской война. На современном пароходе вообще нет... матросов. Точнее, их так мало, что они теряются среди многочисленного экипажа. Среди 82 человек, составлявших команду «Литке», было... 8 матросов. Трое штурвальных (рулевых), трое вахтенных матросов второго класса и два палубных. Зато — 60 человек «машинной команды».
Правда, когда наш плотник Лапин, ярко освещенный тропическим солнцем, одетый в кожаные или брезентовые штаны и с красной повязкой на голове, стоял на баке, — художник мог бы с него писать и неаполитанца, и корсара, и геркулеса. Бронзовый, с великолепной вибрирующей мускулатурой, ширококостный и складный Лапин был законченным великолепным образцом человеческой породы. Наш водолаз — украинец со звучной фамилией Чумак, всегда, несмотря ни на какую жару, одетый в полосатый матросский тельник, добродушнейшее существо на пароходе, после разве Васятки — кают-компанейского котенка, — грузный и неуклюжий, Чумак мог также послужить «типажем» для неопытного кино-режиссера, ставящего маринистскую фильму.
Но увы, — не они, — матросы, палубная команда в целом, — создавали колорит команды современного парохода. Самой излюбленной фигурой всех писателей, плававших на море или никогда его не видевших, — считался боцман. Нам «не повезло». У нас был не плохой боцман — редкостный труженик, аккуратный, точный, великолепно знающий всю сложную работу на палубе современного судна, но исключительно... скромный. Боцман, который даже не ругается. Больше того, — боцман, который не только не изощряется в столь распространенной среди моряков «словесности», но попросту никогда не повышающий голоса.
И понятно, тон задавала машинная команда, а среди машинной команды — кочегары. И, как в городах Востока общественная жизнь и политические мнения формируются на базаре, так на «Литке» ключ жизни бьет сильнее всего на корме. Красный уголок — великолепный ореховый салон, «Music Room» бывшего владельца «Литке», — никого не мог привлечь тогда, когда атом свежего воздуха ценится дороже, чем все ореховые салоны мира. Корма, вернее ют — столовая, клуб п парламент кочегаров. Кочегаров, стало быть, машинной команды, машинной команды — стало быть, всего экипажа.
Здесь на корме спорили на различные темы, здесь с неистовым азартом резались в домино, чтобы кости обязательно стучали. Здесь же в длинные тропические ночи рассказывались фантастические и цветистые истории и приключения.
Нельзя работать подряд шесть часов в кочегарке. Нельзя с нужным напряжением и вниманием отстоять восемь часов у штурвала. Поэтому рабочий день моряка делится на две вахты: одна — днем, другая — ночью. Кочегар работает шесть часов (это на «Литке», на многих судах работают восемь часов), спит 8 часов, остальное время у него свободно. Это время неизбежно чем-нибудь должно заполняться. Много читают, некоторое время отнимают собрания, общественные работы. Но моряк не может ходить в кино, или пойти погулять по бульвару. Может быть, этим объясняется, что многие моряки — превосходные рассказчики. Но море способствует развитию фантазии, и рассказчик частенько несколько преувеличивает. И часто, в середине рассказа, откуда-нибудь раздается голос: «не трави», или: «много ли вытравил»; моряк никогда не скажет грубо: «не лги», «не ври». Он заменяет эти слова более вежливым «производственным» термином: «травить».
Это относится не только к морякам.
Бесспорно, самым талантливым «травильщиком» был один из самых старших — по должности и по возрасту — членов кают-компании. Рассказывал он очень умело, обстоятельно, даже красочно, по истории были одна другой невероятней.
«Плавал я третьим помощником. Капитан у нас был изрядный негодяй, жестокий, какой-то кровожадный, и команду себе подобрал: народ все отчаянный, головорезы. Должно быть спиртом, пли пушниной подторговывал, а может быть и по контрабандной части промышлял. Был у нас китаец-повар. Заболел китаец. Мучается животом, помирает человек. Обращается к нему капитан:
— Ты, ходя, помирай, дай мой тебе мало-мало живот резать будет.
Тому, что ж...
— Режь, капитан, — говорит.
Разложили китайца, матросы держат его, взял капитан бритву, разрезал живот, видит что-то синее, вздувшееся. Ясно, апендикс. Взял, вырезал. Зашил. Только кожу-то зашил, а полость — не умудрился. Китаец выздоровел, только опухоль осталась, что-то вроде грыжи выпирает. Идет опять к капитану.
— Капитана, еще чини мало-мало.
— Это, ходя, — говорит капитан, — не мое дело резать тебе резал, а уж чинить, — пусть доктор в порту чинит».
Достаточно было кому-нибудь рассказать подлинный или вымышленный случай — все собеседники немедленно вспоминали аналогичные, происходившие чуть ли не с ними самими.
И сыпались рассказы о боцманах, заменявших акушера и принимавших детей у рожениц, о капитанах, ампутировавших себе отмороженные руки и ноги — рассказы, в которых зерно истины буквально тонуло в море выдумки...
***
Мы только вышли в океан. Слегка, чуть-чуть качало. Это была великолепная ночь. Океан необыкновенно фосфоресцировал. Из-под бортов подымались целые каскады электрических искр — красных, розовых, голубых. Они долго не гасли, как огненные искры, вырывающиеся из трубы паровоза, отапливаемого дровами. С юго-востока, прямо в лоб, дул легкий, освежающий ветерок. Мы сидели за чаем и слушали чьи-то рассказы.
Тишину воздуха прорезали резкие характерные крики. Все бросились наверх. В непроглядной тьме тропической ночи смутно замаячили белые простыни парусов. Мы обходили какие-то парусники. Они шли рядом по правому и левому нашим бортам. Крик шел с одного из них. Крик истошный, дикий, многоголосый. Ни на одном из парусников не было никакого огня, вопреки, разумеется, всем и всяческим морским законам. Что хотели сказать своим криком арабы на парусниках? Требовали ли они помощи? Или просто неистово ругали нас, что чуть не наскочили и не потопили их жалкие скорлупки? Или они хотели задержать нас с тем, чтобы, забравшись на судно, его ограбить?
Этого мы так и не узнаем. Но последняя версия — версия о пиратах, — как наиболее фантастическая, показалась нам и более вероятной. Впрочем, так, по крайней мере, утверждал наш капитан и многие другие моряки. Пираты — не совсем еще в прошлом. У аравийских и у китайских берегов на бригантинах и сампанах плавают пираты и сейчас. Особенно много их именно в китайских водах.
***
Их купили в Адене. Он стоил восемь шиллингов. Она — три шиллинга. Его назвали Яшкой, ее — Манькой. Оба они были чрезвычайно глупы, и румын не заработал бы на них ни копейки. Они не умели показывать, как «старуха носит воду коромыслом», не знали ни одного «номера» из всех, которые надлежит знать их породе. Но, все же, они преуморительно кувыркались, устраивали постоянную возню, были одновременно повсюду — и на корме, и на спардэке, и в красном уголке.
Как и всяких обезьян — любимым их блюдом были бананы. Когда им давали банан, они тщательно его очищали, и начиналась борьба за каждый кусочек. При чем Яшка отнюдь не проявлял галантности, и, пользуясь правом сильного, бесцеремонно забирал лучшие куски. Они были неуловимые воры: таскали зубные щетки, мыло и даже мелкие приборы из каюты научных сотрудников. Насолив кому-нибудь, они быстро убегали к своим любимцам: таких среди команды было несколько, по преимуществу, кочегаров. Не очень опрятные обезьянки не пользовались ни всеобщим признанием, ни всеобщей любовью. Поэтому-то они так ценили тех, кто не грозился им шваброй, не швырял в них тяжелыми ботинками, рискуя изувечить,
Лишь одно место на переходе было совершенно недоступно обезьянам: кают-компания. Вход туда был категорически им воспрещен, и когда, изредка, они все же забирались туда — начиналась неистовая охота. Их с торжественным шумом выставляли, но через секунду они вновь высовывали своп оскаленные морды в иллюминаторе, как бы дразня злющего старпома.
Яшка и Манька, надо отдать им справедливость, скрасили нам не мало тяжелых минут. А тяжелых минут было не мало. Ведь мы часто умудряемся испортить самое, казалось бы, простое дело. Что стоило обеспечить команду нужным количеством пригодных для тропического плавания продуктов? Так нет же! Уже через несколько дней по выходе в океан мы знали: надлежащего питания не будет.
На питание каждого моряка во время заграничного плавания отпускается 4 английских фунта в месяц. Сумма, бесспорно, совершенно достаточная. В иностранных портах существует специальный институт «Шифгандлеров», снабжавших пароходы нужными продуктами. Для «Литке» основную массу продуктов закупили в Константинополе. И оказалось продукты закуплены по баснословно высоким ценам и отвратительного, вдобавок, качества. Мука быстро зацвела и есть хлеб из этой муки было невозможно. Севастопольский морзавод выпустил «Литке» с неотремонтированным рефрижератором и мясо быстро портилось. Зелени почти не было. А в этих широтах, при этой нечеловеческой жаре есть пресные щи и большое количество мяса немыслимо. Особенно немыслимо это для кочегаров. Никто не удосужился подумать обо всем этом заблаговременно. И главное, почти невозможно найти виновников. Оказывается «Шифсгандлеры» эти как будто совершенно бесконтрольны. Они могут назначать совершенно произвольные цены. И найти виновного оказалось невозможным: команду кормит
выборный артельщик, но он на руки валюту не получает, расплачивается капитан. Заказывает провизию ревизор. Получается порочное кольцо, без начала и конца. Так получилось на «Литке». И это было причиной многих недоразумений. Надо отдать должное команде: она вынесла невзгоды плавании с большой стойкостью...

В. МЛЕЧИН.

Четвертого июня, утром, «Литке» прибыл во Владивосток. Немедленно же состоялось техническое совещание, наметившее план окончательного ремонта ледокола. Завтра «Литке» станет в сухой док. Из Владивостока предполагается выйти в море не позже десятого июля.

МЛЕЧИН

ВЛАДИВОСТОК, 7. — Сегодня «Литке» введен в док. Начат срочный ремонт, — работы идут в три смены. Кают-компания на ледорезе переделывается под складочное помещение.
Акционерное Камчатское Общество (АКО) закончило постройку разборного дома для острова Врангеля. Все товары и продукты для отправки на остров заготовлены полностью.

В СТРАНЕ ПАЛЬМ И КАУЧУКА
(„Литке" у берегов Суматры)
Доморощенyый Паганель. — Как возникает ностальгия. — Мечты, мечты.. — 50 миллионов в 200 тысяч. — Форд, Файерстон и малайцы.

— Первым посетил Суматру неизвестно какими судьбами заброшенный туда в 1906 году итальянец Бертема...
— Вы ошибаетесь, Паганель. Робинзон Крузо XIII века, беспокойный авантюрист и талантливый дипломат, торговец и исследователь, папский нунций и чуть ли не министр при дворе монгольского хана, — Марко Поло в...
„. в 1291 году посетил Суматру. Да, да, знаю. Но это недостоверно. Верно лишь, что Васко-де-Гамма и Магеллан с двух сторон показали пути к Малайскому архипелагу. И вдохновивший их путешествия...
— ... торговый капитализм сумел использовать эти открытия. К архипелагу устремились португальцы, а за ними и голландцы.
— Так вы все это знаете?
— Да, и знаю еще, что в мире нет такого «путанного» и беспокойного места как Малайский архипелаг. Что сотня островов и островков, тысячи проливов, мели, буруны, рифы, тайфуны и штормы всячески препятствовали исследованию архипелага. Знаю, что сотнями, тысячами гибли отважные конквистадоры, беспомощные на своих первобытных бригах, шхунах, бригантинах и каравеллах. Знаю еще, что малайцы отважно защищали свою страну и что «малайские пираты» приводили в трепет голландских, португальских, а потом и английских авантюристов.
— Да, и сила солому ломит. Последовательность известная: торговец, миссионер, солдат. Варианты ограничены: миссионер, торговец, солдат. В 1594 году организовалась...
— ... Голландско-Остиндская Компания, а с 1677 г. начался систематический и плановый захват островов...
— Сначала Ява, потом Целебес. Суматра и т. д.
— Все это мы знаем, но что вы можете сказать о современной Суматре?
— О современной? Что я могу сказать? Гм... Что «мы ленивы и нелюбопытны»...
Этот живописный разговор происходил за два дня до нашего прихода в Сабанг на острове Вай (Pulo Weh) на траверзе самого южного из Никобарских островов. Паганелем мы прозвали одного из наших журналистов, разыгрывавшего роль сведущего географа. Его сведения шли не дальше статьи в одну колонку у Брокгауза. Как и эрудиция всех нас в этой области.

***

Мы приближались к Суматре. Тяжелый тринадцатидневный тропический переход по Индейскому океану приближался к концу. Тяжелый потому, что едва мы обогнули Цейлон, едва в чернильном мраке тропической ночи завяли огоньки прибрежных рыбачьих поселений и мы вошли в Бенгальское море, — нас стало «болтать». Именно болтать, а не качать. Нас клало то на бок, то на корму. Это была беспорядочная толчея, и «Литке» походил на разжиревшую гусыню переваливающуюся с бока на бок. Океан кипел, хотя никаких видимых причин для этого не было. Воздух был попрежнему чист, необычайно миролюбив, небо попрежнему сверкало лазурью невинности. Мертвая зыбь — лишь отголосок крепчайших муссонов, свирепствовавших далеко на юго-западе.
Стол кают-компании был взят в тиски «скрипок» (скрепок) — деревянных камер для посуды. В этих камерах тарелки, как узники, бушевали, стукались о станки. Стаканы чокались с графинами, ножи с вилками. Крен доходил до 35 градусов. Часто в буфете раздавалось запоздавшее «ух ты, чорт», сопровождавшееся образцами русской словесности. Это буфетчик «кокал» судовой инвентарь. Кое-кто крадучись бегал к умывальникам — потом отлеживался.
Работать при качке неимоверно трудно и настроение у всех чрезвычайно понизилось. Слишком долго тянется переход и слишком он однообразен. Одно и то же небо, то же море, тот же цвелый хлеб, невыносимая жара и теплая водица с противным красным винцом. Те же люди, те же лица. Одни начинают казаться самодовольными, другие — назойливыми, третьи — непереносимо мрачными и молчаливыми. И понемногу в отношения вкрадывается раздражительность. нетерпимость, придирчивость. Даже шахматные партии кончаются подчас слишком энергичными объяснениями...
Появились и другие, более зловещие признаки коварной деятельности океана. Стали поступать радиограммы о штормах, бушующих где-то по соседству, о тайфунах «неопределенной силы». Ночами на севере играли зарницы — таких никогда не увидишь на севере. Пришла депеша, извещавшая о вероятной гибели большого голландского парусника. Это значило: «если случится, окажите помощь». И главное: «берегитесь, будьте на чеку». Ибо ночью или в тумане можно наскочить на оставленный людьми, несущийся без пути-дороги железный корпус судна и получить пробоину. Такие случаи бывают. Налетит шторм на судно или настигнет его тайфун, шквалы как косой срежут рангоут, собьют руль, люди, как перепуганная дельфином стая рыбешек, будут метаться но палубе, бросятся в плохо законопаченные шлюпченки, оставив разбитый корабль на произвол судьбы. Но утихнет или пролетит тайфун, не опрокинется, не потонет корпус корабля и будет он как выпитый кокос вестись недели, месяцы, годы, — пока не разобьет его о буруны, о рифы, не захлестнет волна, — или пока не налетит на него в тумане другое судно. Тогда — может статься — два корабля, сцепившись, как утопающие в предсмертном ужасе, вместе пойдут на дно. Отсюда легенды о «Летучих голландцах», о кораблях-привидениях, «без руля и без ветрил» несущихся по глади океана...
И глаза многих заволакивались несказываемой мечтой: встретить погибающего голландца и спасти экипаж. Ведь нам «на роду написано» спасать. А «Литке» идет со спасательной целью и идет в голландский порт. Воображение рисовало драматические эпизоды. Вот увидели точку, приближаемся. Странно — ни парусов, ни дыма. Выстрелы, выстрелы... Сигнал о помощи. На мостике уже заметили. Сухие звонки машинного телеграфа- «тихий ход». К. А. Дублицкий лично командует надтреснутым своим «морским» басовитым голосом. «Литке» маневрирует. Спустить шлюпку опасно — страшная зыбь. Вызываются охотники. Мы в шлюпке...
Часами стоят на нижнем мостике, но океан беспределен и чист. Где он, голландец?..
Стоят и ночью. Стоят и смотрят на небо, расшитое блестками, как платье опереточной примадонны. Смотрят на Южный Крест, вовсе на крест непохожий («какой же крест — четыре звезды, да и только»), смотрят на ярчайшую Альфу Центавра, на опрокинутую чашу Большой Медведицы. Небо усеяно звездами гуще, чем Луна-Парк электрическими лампочками. Стоят, дивуются и думают о блеклом небе севера...

***

Но почему? Почему нас не пустили на берег?
— Почему?.. Да потому что... — мой собеседник, молодой интеллигентный китаец, задумался... — потому, что трудно быть великим. Рабство существует до тех пор, пока у раба сохраняется вера в величие господина. А вот эту то уверенность уже невозможно сохранить. Вся Голландия легко уместится на одной Суматре, а Великобритания несколько раз в одной Индии. Вот и судите сами...
Перед нами был первобытный пальмовый лес. Такие леса мы раньше видели только в кино, да читали про них у Буссенара или Жаколио. Тысячи, десятки тысяч стройных высочайших кокосовых пальм обступали нас со всех сторон. Ими остров зарос, как австралиец волосами. Не было почти ни одной лужайки, ни одной просеки. С деревьев свешивались громадные орехи, образуя венцы под самой листвой. Вдали — холмы, заросшие пальмовыми лесами, казались устланными темно-зелеными, мягкими коврами. Кокосовые леса перемежевывались с саговыми, тиковыми, еще с какими-то, название которых я не знал. Целые настоящие леса. настоящих бананов. Громадные папортники больше наших яблочных деревьев... Небольшие плантации сахарного тростинка или кофе лишь портили впечатление к цельность буйного пейзажа. Два десятка зеленых и коричневых голландских домиков, стоявших справа иа холме, казались ненужным назойливым вторжением плохого художника в написанный гениальным мастером ландшафт.
Мой спутник продолжал:
— Ява — это другое дело. Ява почти вся уже превращена в огромную плантацию. Но Суматра еще сохранила свой первобытный облик, хотя внедрение европеизма идет очень интенсивно. И знаете, Суматра напоминает мне голого бушмена с цилиндром на голове и бриллиантовым перстнем на мизинце. Так внешние, показные признаки цивилизации сочетаются с первобытной цельностью. Помните, как говорит Лефевр: «Здесь встречаются первые кафе-шантаны и последние людоеды, запах французских духов смешивается с парами извержения близлежащего вулкана, и детская невинность туземца — с пропагандой коммунистической партии». А вы спрашиваете, почему вас не пустили па берег и вам пришлось пробираться нелегально? В Нидерландской Индии свыше 50 миллионов населения, из них немногим больше полутора сотен тысяч европейцев. Вы думаете, этим европейцам не следует застраховать свою жизнь перед отъездом на Суматру... если это вообще поможет. И потом англичане, японцы. Японцы смотрят иа архипелаг глазами наследника. А Англия... Вы знаете, что такое Сингапур?
Я должен был признать, что знаю только, что Сингапур — это военная база Британской Империи, что живут там китайцы и делают консервированные ананасы...
— Ананасы? Нет, дело не в ананасах, не в бананах, не в кокосах. Дело даже не в кофе, сахаре, рисе, чае. Дело в каучуке, в нефти, в олове. Сингапур — это пробка, которой в любую минуту можно заткнуть огромную воронку, именуемую Малакским проливом. Через эту воронку в пасть Европы во всех видах льется золото целыми океанами. А золото — это конденсированная человеческая кровь. Вот смотрите...
Мимо нас идут несколько полуголых мужчин и детей. Это малайцы—не знаю какого племени. Все они низкорослы, желты и неимоверны худы. Абрис скелета отчетливо выступает из под кожи. Между ними и моим спутником начинается быстрый разговор.
— Так вот, — обращается он ко мне, оглядываясь, нет ли вблизи полиции, — эго рабочие единственной каучуковой плантации на Pulo Weh. Мужчины — полфлорина в день — 12 часов работы: дети — полтора флорина в неделю. Вы хотите более исчерпывающие цифры? Извольте. Нидерландская Индия вывозит ежегодно на 110 миллионов фунтов стерлингов (1 млрд 100 млн. руб.). Она вывозит: чай, кофе, сахар, рис, саго, кокос, перец, какао; каменный уголь, золото, железо, олово и каучук, каучук, каучук... Ведь мистер Файерстон выпускает 40. 000 шин ежедневно... А Форд... Но Форда вы сами знаете. Ввозит Нидерландская Индия дрянную мануфактуру — вы видите как одеты малайцы — и опий — на 50 млн. фунтов... Пойдемте обратно.
Да. надо возвращаться на пароход Вечером нельзя оставаться в лесу на Суматре. Тропическая лихорадка, или "бери-бери" обеспечены. А то попросту наступишь на змею, которых тут изобилие.
Мы спускаемся вниз, к бухте. Откуда то слышен неистовый «гамелан» — малайский оркестр с огромным количеством ударных инструментов — бананга, гамбанги, просто гонги и т. д., но весьма в общем мелодичный. Мы проходим единственную чистую улочку Сабанга и идем к пристани. Вдоль берегов тихо плывут аутрагеры (прау) — лодчонки с балансовыми балками вдоль бортов; это рыбаки возвращаются в свои жалкие деревушки. Попадаются домишки на лодках, в которых живут малайцы. Внизу, у самого почти моря, изредка виднеются хижины — плетенки какие-то. Как можно жить в этих шалашах — в стране, где количество осадков является чуть ли не рекордным в мире? Но заработок малайца на плантациях составляет 1/6 заработка европейского рабочего. Так где же им жить?.. До поры до времени...
До поры до времени потому, что два с половиной года назад 3 миллиона неграмотных полудиких обитателей Суматры сделали первую серьезную попытку расправиться с призраком прошлого величия...
До поры до времени...
Стоящие на рейде корабли горят многочисленными огнями. Голландская канонерская лодка для важности щупает прожектором десяток пришвартовавших пароходов, стройный ряд угольных складов — по числу букв алфавита — и верхушки ближних лесов. В порт вошел и кончает швартовку громадный англичанин со смешным названием «Грош цена».

В. МЛЕЧИН.